Заповедные железные дороги - Михаил Кончиц
Опыт первый: кульминация зимней узкоколейки (железной дороги с колеей в два раза у́же стандартной). Как правило, освещения в пассажирских узкоколейных вагонах как такового нет. Конечно, в далекие времена, когда трава была зеленее, лампы были на месте, и владеющий дорогой леспромхоз выдавал на-гора миллионы кубометров. Но узкоколейка стала вымирающим видом, и единственным источником света осталась стоящая посреди салона печь-буржуйка. Таковая была и в единственном вагоне поезда, соединявшего поселки Липаково и Сеза в Архангельской области.
Раннее январское утро, сумерки. Мы с другом только что переправились через замерзшую реку Онегу и поднялись к станции. В полной темноте маячил силуэт поезда, и мы забрались в салон. Здесь уже трещали дрова в той самой буржуйке, распространявшей благодатное тепло. А из щелочек в печной дверце светились рыжие языки огня, отсветы которых гуляли театром теней по стенам вагона. Вскоре стало светать, все небо покрылось мягкими лиловыми оттенками. Поезд тронулся, и в пути мы то и дело открывали заветную дверцу и подбрасывали дрова. Каждый раз я на миг замирал, очарованный красотой печного жерла и динамикой пламени. Я чувствовал себя аборигеном далекой тундры, сидевшим в чуме у спасительного огня. Только чум этот увозил меня к далеким деревням и стучал колесами.
Опыт второй: самая душевная часть Рижского направления. Выезжая вечером из Великих Лук в сторону Москвы, можно заприметить целую россыпь теплых огоньков, венчающих горловину станции. Такие же очаги согревающего света будут и в местах поменьше: то Жижица за окном, то Нелидово, то Западная Двина. Я еще застал время, когда на этих станциях отрезáли ножницами аналоговые билеты с ценой, так как линия не была подключена к общероссийской билетной системе. Время такого колдовства прошло, но те самые огоньки, что называются стрелочными лампами или флюгарками, еще остались.
Назначение их простое: в темное время суток указывать, на какой путь переведена стрелка. Но какой-то чародей уютных дел разработал в советское время идеал путевой романтики и сделал из стрелочный лампы настоящий шедевр уюта. Поразительнее всего то, что флюгарки очаровательны и в дневное время: вылезая своими шляпками из подзаросших путей, они будто напоминают о своем осветительном предназначении.
Станция Онега
Однажды мы с группой туристов приехали на станцию Торопец в то хрупкое время скоротечного зимнего дня, когда он начинает перетекать в холодеющие сумерки. Засыпáвший платформы снег хрустел под ногами, а вдали выкатывалась апельсиновая луна. Прямо перед вокзалом красовалась одна из станционных флюгарок, еще пока выключенная – в дневном своем облике. Я очень хотел показать ту красоту путевых огней, что всегда приводит в восторг на второстепенных линиях. Решил немного упредить наступление зимних сумерек и зашел к начальнику станции, попросив его включить стрелочные лампы.
И – о чудо! Он нашел тумблер на своем внушительном аппарате и со словами «Да пожалуйста!» совершил магическое превращение дня в ночь. Вдруг станция озарилась десятком огоньков, которые волшебной гирляндой стали вторить едва налившейся краской луне. Хотелось расцеловать руки этому магистру станционной душевности, но мы просто стали фотографировать позирующую флюгарку со всех ракурсов… Прошло несколько лет, и все флюгарки в Торопце (как и на многих других станциях) посрезали. Осталось совсем немного мест в России, где они еще работают, и каждая встреча с этими нежно-теплыми огнями оставляет неизгладимый след на душе.
Из обеих историй напрашивается вывод: пик душевности происходит в моменте на грани полной тьмы и деликатнейшего источника света. Именно на мягком контрасте этих двух состояний и рождается ощущение защищенного островка тепла посреди безграничного космоса. Вот узкоколейный поезд из Калача на границе Сибири и Урала высвечивает прожектором свою извилистую дорожку в ночной тайге; вот прожектор тепловоза пробивает хоть какую-то видимость в метель над Мещерской магистралью; вот искры из вагонной печи пляшут причудливыми штрихами за окном, тут же уступая место следующим; а вот заснеженный карельский лес расступается перед десятком флюгарок на станции с поющим названием Э-ли-сен-ва-ара.
Можно переиначить Блока: ночь, станция, фонарь и поезд. Очаровательный и тусклый свет.
Там, где стучат колеса
Ощущение уюта и манящей мистики железнодорожных огней усиливается магией железнодорожной акустики. На YouTube легко найти десятки многочасовых видео с «успокаивающим звуком поезда» – конечно, там мы слышим фирменный перестук колес. А в советском фильме «Под стук колес» медитативная акустика поезда наводит главного героя на рефлексию о прожитой жизни. И, если задуматься, до того как у каждого в кармане появился мобильный интернет, долгие часы в вагоне часто проходили в задумчивом созерцании заоконных далей под тот самый стук.
Его можно приправить отдаленными протяжными гудками – они, как легкая острота в блюде, добавляют нотку тревожной загадочности, предчувствия встречи с неизведанным. Не зря в самом начале «Сталкера» Тарковского мы слышим эти два звука фоном: проносящиеся где-то поезда добавляют тревоги к этой скудной на домашний уют сцене, как будто лишая ее стен и защиты от неизвестного – и, возможно, сближая ее с Зоной? Более того, герои въезжают в Зону под доведенный до максимы металлический перестук колес дрезины и затуманенные виды полнейшего хаоса, который тем не менее приводит Сталкера в восторг своей красотой.
Если стук колес – это отдельная и довольно простая мелодия человека в пути, то для человека со стороны заготовлена целая станционная симфония. Так, зимой можно было подняться на мост над станцией Москва III (или «Москва-Ша», как ее любовно называют друзья) и улавливать хитросплетение гармонично накладывающихся звуков: вот маневровый тепловоз осаживает пассажирские вагоны и дает три коротких гудка; вот вдруг оживает урчанием электровоз в депо; чуть поодаль набирает скорость только отошедший от вокзала вечерний череповецкий поезд, в светящихся окнах которого виднеется оживление едва рассевшейся публики; где-то внизу проводница кричит рабочему, а с другого конца – другой рабочий постукивает молоточком по колесам вагонов. Что это, если не концерт маэстро в трех частях?
Но самый яркий акустический опыт на железных дорогах случался в ночных поездах в их родной стихии – глубокой ночью на долгих стоянках. Как удивительно было проснуться в такие моменты и обнаружить себя в чарующей, благословенной, мистической, но такой уютной абсолютной тишине! Вот оно, темное купе с тонкой струйкой света из-под заслонки; все соседи спят крепким сном младенцев, а сам поезд стоит как вкопанный. Хочется затаить дыхание и
