Простые тексты: «Агу», «Холосё», «Подмосковные вечера» и другие - Александр Константинович Жолковский
Отметим также три случая употребления внутренней рифмовки. Впервые она появляется в I части АМШ (8 А Любе вслед глядит один брюнет), а затем дважды – во II (13 женщины/жемчуге; 21 девушки/денежки). Две последние пары выделяются благодаря семантической, просодической и фонетической перекличке между ними и своему одинаковому положению – в холостых строках с дактилическими клаузулами (кстати, компенсаторному по линии не только длины строк, но и рифмовки: взамен межстрочных рифм налицо хотя бы внутренние и межстрофные). Сходны эти две внутренние рифмы и своей «теснотой», соотносящей их с единственной во всем тексте смежной (и тоже дактилической) межстрочной рифмой (10/11 вразвалочку / раздевалочку). Наконец, все три внутренние рифмы (первая, мужская, и две последующие дактилические) объединены общим ударным Е (как бы подстраивающим их к пяти клаузулам на Е (1 двЕри – 3 кабинЕт – 8 брюнЕт – 11 кабинЕт – 22 брюнЕт).
Композиция. Общий дизайн текста тоже предстает подчеркнуто двойственным, очень, при всей своей нестандартности, продуманным. Прозаизирующая нерегулярность (строф, строк и клаузул разной длины, а также холостых и разнообразно зарифмованных строк и полустиший) сочетается с во многом правильной версификацией.
Из-за внешнего хаоса проступает глубинный порядок – довольно-таки симметричное членение текста на сходные половины: первые 11 строк и вторые 12.
В первой половине доминирует рифма А (начиная с 3 кабинЕт), открывающая – после двух холостых строк (1, 2) – ее рифмовку, а потом – подчеркнуто тавтологически (11 кабинЕт) – ее замыкающая.
Во второй половине текста аналогичную роль играет рифма Е (начиная с 15 минУт), тоже первая в своей части и тоже идущая после холостых строк, на этот раз трех (12, 13, 14), одну из которых, скажем, 14 послушайте, пора уже, достаточно опустить, чтобы и симметрия стала полной.
Но – и это уже симметрия-контраст – в первой части целых 5 строк начинаются с союза А, а во второй он не появляется ни разу[224].
Симметрия двух частей – числовая (11 + 12 строк) и структурная (две или, с нарастанием, три начальные холостые строки плюс последующее появление первой, ключевой, рифмы) – поддерживается фонетическим сходством этих рифм: мужских, закрытых, с финальным (н)т. Сходством согласных оттеняется контраст рифмующих гласных Е/У, и это со– и противопоставление кульминирует в последних строках 22 брюнеЕт / 23 продаЮт. Две части перекликаются и тем, как ударные гласные в холостых окончаниях их начальных строк готовят появление первых рифм: 1 двЕри – 3 кабинЕт; 12 шлЮхи – 15 минУт.
Симметрия подхватывается в строфах, непосредственно следующих за ключевыми первыми рифмами. В обеих частях это более или менее правильные четверостишия с перекрестной, отчасти сходной, рифмовкой (4–7: красотА – брОшка – взятА – немнОжко; 16–19: тАк – червОнцы – дрАк – придЁтся).
А в четверостишиях, следующих за этими и заключающих каждое свою половину текста, рифмовка оба раза опоясывающая (8–11: брюнЕт – вразвАлочку – раздевАлочку – кабинЕт; 20–23: уЮт – дЕнежки – брюнЕт – продаЮт). Правда, в I части тут зарифмованы все строки, а во II только крайние, но сходство усилено присутствием в обоих четверостишиях дактилических окончаний: в I части двух, рифмующихся (10 вразвАлочку / 11 раздевАлочку), а во II – одного, холостого (21 дЕнежки).
На перекличку работает и постановка в окончание строки слова брюнЕт, дистантно рифмующего друг с другом два четверостишия (11 кабинЕт / 22 брюнЕт), а совсем уже удаленно, зато тавтологически точно, предпоследнюю строку этого финального четверостишия с концом 1-го четверостишия II строфы (8 брюнЕт / 22 брюнЕт).
Симметрия сочетается с нарастанием. Отсюда и лишняя, 12-я, строка во II части, и завершающее эту часть синтаксически цельное восьмистишие в конце – цельное не только графически, но и синтаксически (строки 18–23 представляют собой единое сложноподчиненное предложение).
Нарастание это не чисто количественное – качественно оно выражает «победу» второй части над первой. В формальном плане происходит вытеснение ключевыми рифмами на –Ут ключевых рифм на –Ет, а в плане содержания сдвиг от предпоследнего, лишь очень дистантно зарифмованного слова брюнет (повторенного из I части стихотворения) к финальному не продают знаменует торжество «нашего», духовного, начала над «ихним», корыстным[225].
Сюжет. Текст АМШ построен как рассказ от 1-го лица о приходе героя с подружкой Любой (ненавязчиво коннотирующей – у Окуджавы, да и вообще в русской песенной традиции – «любовь») и компанией друзей (коннотировавшей в «молодежной прозе» новую, неофициальную субкультуру ранней оттепели) в дорогой ресторан и о намечающемся у них конфликте с его морально подозрительными завсегдатаями (процветающими в рамках советского истеблишмента). Рассказчик очевидным образом субъективный и, возможно, до какой-то степени ненадежный; тем не менее сюжет вполне прозрачен – и тоже двухчастен.
В I части протагонисты (компания веселая, большая) радуются своему проникновению в вожделенное место силы – «красивой жизни», с ее символами-атрибутами (услужливым швейцаром, отдельным кабинетом, красотой интерьера, брошкой), и бравируют своей независимой, по-простецки уверенной походкой новых претендентов на место под солнцем (вразвалочку). Глухим предвестием конфликта, которому предстоит развернуться во II части, служит упоминание об антагонисте – брюнете, вроде бы покушающемся на Любу. Но антагонисту отведена всего одна строка из одиннадцати, покушается он лишь взглядом (так сказать, помышлением), и компанию уверенных в себе протагонистов это не беспокоит (А нам плевать…).
Во II части конфликт выступает на передний план. Правда, до реальных действий дело не доходит: в духе типичной окуджавовской двойственности/модальности все остается на уровне намерений и взглядов.
Надо сказать, что любовные взоры, часто безответные, и вообще обмены взглядами, как и, напротив, взоры, падающие мимо, – излюбленный мотив Окуджавы[226]. Здесь он дает пятичленную серию (4 А Люба смотрит… – 5 А я гляжу… – 8 А Любе вслед глядит… – 12 На нас глядят… – 16 Здесь смотрят друг на друга…), в которой впервые, причем на отчасти позитивной ноте, и появляется антагонист: Люба любуется рестораном, протагонист – ее брошкой, брюнет – Любой.
Но вернемся ко II части сюжета. При всей виртуальности «взглядов», повествовательный градус здесь резко повышается. Для этого преувеличивается восхищение антагонистов нашей Любой (15 «ах» на сто минут) и всячески муссируется тема корыстности/продажности пошлой ресторанной публики (бездельников, шлюх, обладателей дорогих тряпок, ценителей жемчуга и червонцев, покупателей секса за денежки). Всему этому лирическое «я» готово дать отпор, моральный (поскольку 18 я не любитель всяких драк), но если потребуется, то и физический (20 я ему попорчу весь уют).
