Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

книг о корпоративизме, высказал похожую мысль в своей книге 1939 года «Доктрина фашизма». «В нашем режиме труд поставлен на один уровень с капиталом в условиях истинного равенства [vera eguaglianza]», – писал он, ссылаясь на заявление Муссолини о том, что фашистская революция провозгласила равенство всех людей перед трудом. В то же время Бортолотто подчеркивал, что «истинное равенство» не следует путать с систематическим уравниванием: скорее оно связано с вопросом «выравнивания и уравновешивания элементов», составляющих единство и тотальность нации. В этом отношении то, что Бортолотто называл (не придавая этому термину расового значения) «однородностью», было столь же важно для социального единения, как и равенство. В то время как «равенство означает паритет, равный ранг и равный уровень», уточнял он, «однородность означает равный тон, равный вид, равный отпечаток [impronta] и равный режим, но допускает иерархию ценностей и рангов». В качестве конкретной иллюстрации этого различия он привел солдата, который равен другим солдатам, но однороден (и неравен) по отношению к своим командирам. В пределах одного подразделения или одной дивизии имеются равные, которые в других отношениях являются вышестоящими и нижестоящими. Фашисты считали, что то же самое относится и к обществу в целом37.

Военные метафоры, конечно, были вездесущи в фашистской риторике, которая стремилась милитаризировать политику на всех уровнях. Они напоминают о том, что многим ветеранам Первой мировой войны, которые составляли важнейший контингент ранних фашистских кадров, бои в окопах позволили на своей шкуре ощутить своего рода равенство или бесклассовость перед лицом смерти. Такое равенство преодолевало формальную иерархию между рядовыми и офицерами, пусть даже признавая их необходимость и важность. Равенство перед трудом можно аналогичным образом представить как систему, вклад в которую вносят равные и неравные товарищи, объединенные убеждениями и собранные в армию, где разные ранги и подразделения играют разные роли. Их объединяли общий долг и равенство обязанностей, хотя эти обязанности по необходимости варьировались. Французский фашист и нацистский коллаборационист Марсель Деа удачно выразил эту мысль, заметив, что «существование иерархии не исключает равенства жертвенности». Истинное равенство, утверждал он, «это тотальность, в которой каждый человек может развиваться – тотальный человек в тотальном обществе»38.

В Германии Шойнер развил схожую мысль, разъясняя «идею равенства» в нацистском конституционном строе. «Национал-социалистическая концепция равенства не стремится к ликвидации всех барьеров, – подчеркнул он, – как уравнительное мышление позднего либерализма, но признает сущностные различия внутри национального организма в его политических и профессиональных структурах». К ним относятся «фундаментальная иерархия лидеров и последователей, а также наличествующие внутри всей нации различия в задачах и положениях, которые основаны на профессиональном порядке». Но сами иерархии, поспешили добавить Шойнер и его коллеги, справедливо упорядочены, основаны на способностях и заслугах, а положение в них определяется путем отбора по принципу равных возможностей39.

Фашисты порой утверждали – с определенной долей правдоподобия, – что открыли возможности для социальной мобильности и лидерства людям разного происхождения и достатка, и примерами таких людей являются два капрала самих Муссолини и Гитлера, которые служили простыми солдатами на Первой мировой войне. Фашизм, утверждали они, в отличие от его лицемерных предшественников и противников, является подлинно меритократическим режимом, а потому его иерархии справедливы. Выстроенные для достижения победы, словно эффективные военные машины, фашистские общества были одновременно иерархичными и однородными, единством равных, разделенных по рангу. Как и фасции, служившие им символом государственного управления, они были связаны в единое целое40.

Во всяком случае, такова была риторика, неизменно искажавшая действительность, служившая для отрицания или сокрытия подлинных социальных разрывов во имя национального единства и преодоления классовости. Более того, призывы к равенству товарищей лишь усиливали гендерную динамику режимов, которые, как и фашистские движения в целом, превращали мужскую доблесть и силу в «вечный фетиш». Итальянские фашисты, как и немецкие национал-социалисты, резко критиковали амбиции женского движения XIX и начала XX веков, открыто противоборствуя женщинам в их стремлении добиться избирательного права, права на планирование семьи, а также права на труд. Гитлер осуждал саму идею женской эмансипации, называя ее еврейским и коммунистическим заговором, а его идеологические сторонники по всей Европе прилагали усилия, чтобы задействовать женщин исключительно в домашнем хозяйстве, в качестве жен и матерей, то есть сделать из них придаток к мужчинам41.

Впрочем, акцент в этой риторике делался на равенстве в различиях, или равенстве в неравенстве. Как сказал в 1933 году министр пропаганды Гитлера Иозеф Геббельс в знаменитой речи о женщине в Германии: нацистское правительство «удерживает женщин от непосредственного участия в повседневной политике не потому, что мы считаем женщину неполноценной, а потому, что у нее другая миссия, другая ценность, чем у мужчины». Причина в том, что «мужчины творят историю», а женщины «воспитывают наших мальчиков, чтобы те стали мужчинами». Но тем не менее они работали сообща, «чтобы восстановить нацию, ориентируясь на ее исконные основы, чтобы преобразовать жизнь и работу женщин, позволив им вновь наилучшим образом служить национальному благу Volk, и, наконец, чтобы устранить социальное неравенство». Гитлер, в свою очередь, выступал со следующим призывом к женскому населению: «Быть ровней мужчине в этой нашей борьбе от имени народа – борьбе за свободу, равенство и честь». Здесь, как и в рамках своей концепции труда, нацисты представляли немецких женщин, как и немецких рабочих, частью органического целого, однородного, но дифференцированного; женщинам предстояло занять «равное» место в национальном сообществе Volk в ролях, которые неизбежно отличались от мужских. И хотя верно, что мобилизация – особенно в конце войны – имела непредвиденные последствия, когда женщины стали рабочей силой и получили больше полномочий в различных сферах, это никогда не было идеологическим замыслом. Фашистское равенство было однозначно мужским и гомосоциальным, его узы мыслились как узы братьев по оружию, в то время как женщины находились на домашнем фронте. Но все были объединены для защиты от общих врагов 42 и для господства над ними.

Тот факт, что эти враги, определяемые по-разному, сыграли решающую роль в проведении различий между равными и неравными, фашисты отрицали нечасто. Возможно, итальянцы были менее склонны, чем их немецкие союзники, говорить об этих различиях в сугубо расовых терминах, но они не менее громогласно осуждали «безразличное» всеобщее равенство, называя его фикцией, которую необходимо преодолеть. Антонино Пальяро, автор длинной статьи о «равенстве» в «Политическом словаре Национальной фашистской партии», впервые опубликованном в 1940 году, с наслаждением разоблачал плутократическое либеральное государство с его «неспособностью удовлетворить эгалитарные устремления масс», несмотря на его возвышенные притязания. То же самое относилось и к Советскому Союзу, где «резкое экономическое и политическое неравенство», отделявшее «большевистскую олигархию от широких масс трудящихся», опровергало его бессмысленные идеалы. Если