Гай Марий. Меч Рима - Антон Викторович Короленков
Гораздо любопытнее слова Плутарха о том, будто Мария сочли «слишком дерзким и высокомерным» и потому провалили на выборах. Если это действительно было так, то сомневаться не приходится — дерзость и высокомерие усмотрели в поведении арпината при обсуждении закона о голосовании, когда он, безродный homo novus, едва не отправил одного или даже двух консулов в тюрьму. Наверняка нашлись нобили (прежде всего сами консулы 119 г. и близкие к ним люди), которые не пожалели усилий, чтобы провалить наглого «выскочку».
Но Марий не пал духом и через какое-то время (судя по всему, в 116 г.) выдвинул свою кандидатуру на выборах преторов. Стоит заметить, что это была одна из высших должностей, обладатели которой облекались особой властью — империем, дававшим право самостоятельно командовать армией и при удаче праздновать триумф. Для нового человека достижение претуры было огромной удачей[38]. Похоже, Марий сумел обрести поддержку кого-то из влиятельных лиц и в итоге добился избрания в преторы, хотя и последним из кандидатов-победителей, да еще и был после этого обвинен в подкупе избирателей (de ambitu) — первый и последний известный нам случай, когда Марий оказался под судом.
«Больше всего подозрений внушало [судьям] то обстоятельство, что за перегородкой среди голосующих видели одного из рабов Кассия Сабакона, а Сабакон был близким другом Мария. Вызванный в суд, он заявил, будто, истомленный зноем и жаждой, попросил холодной воды, и раб, принесший ему чашу, ушел, как только он напился», — пишет Плутарх (Mar. 5. 4–5)[39].
Фрагмент очень интересный: мы впервые слышим имя друга Мария, видим живую зарисовку выборов (даже если Сабакон ее выдумал, то сама по себе она вполне правдоподобна), а заодно узнаем, сколь своеобразные аргументы могли производить впечатление в римском суде — ведь не говорилось, будто раб Сабакона раздавал деньги избирателям, но достаточно было сказать, что он оказался среди них, чтобы это вызывало серьезные подозрения (если, конечно, Плутарх точно описывает ситуацию).
Еще более загадочно выглядит следующий эпизод:
«Гай Геренний, вызванный свидетелем против Мария, сказал, что свидетельствовать против клиента — противно отеческим обычаям и что закон освобождает патрона (так римляне называют покровителя) от такой необходимости (и родители Мария, и он сам были клиентами Геренниев). Судьи приняли этот отказ, но Марий сам возразил Гереннию, что с получением магистратуры он освобождается от клиентской зависимости. Это было сказано не совсем точно: не всякая магистратура освобождает тех, кто ее получил, и их потомков от обязанностей перед покровителем, но только та, которая дает право на почетное кресло»[40] (Plut. Mar. 5. 7–9).
Как понимать поведение Геренния? Поразительно, но словоохотливый Плутарх никак его не комментирует. Между тем отказ свидетельствовать против клиента выглядит не столь благородно, если вспомнить, что указание на клиентскую зависимость было малоприятно любому римскому политику, а для Мария, выходца из италийской глубинки, и вовсе очень болезненно. Кроме того, слова Геренния могли понять так, что ему было в чем уличить арпината. Понятно, что последний гордо отклонил унизительную милость патрона, хотя обосновал это не вполне убедительно — ведь он еще не занял преторскую должность, а был только избран на нее. К несчастью, на самом интересном месте Плутарх обрывает изложение, и мы так и не знаем, выступил Геренний со свидетельством или нет, и если выступил, что именно сказал. В любом случае сомнительно, что его поведение на суде диктовалось добрыми чувствами к Марию; об отношениях между ними мы больше ничего не слышим.
«Хотя поначалу дела Мария в суде шли плохо и судьи были настроены неблагоприятно, в конце концов голоса их разделились поровну, и Марий, вопреки всем ожиданиям, был оправдан» (Plut. Mar. 5. 10).
Весьма вероятно, что далеко не все судьи были настроены беспристрастно — одни могли завидовать удачливому «выскочке», другие не решились пренебречь мнением своих друзей-сенаторов (как против подсудимого, так и в его пользу), третьи и то, и другое. Марий был на волосок от осуждения. Закулисной стороны случившегося мы не знаем, но вряд ли арпинат не предпринял контрмер, не обратившись за помощью к влиятельным друзьям (amici), без поддержки которых не смог бы добиться претуры. Удача оказалась на его стороне, но он наверняка помог ей.
Этот процесс имел свой эпилог. В следующем, 115 г. цензорами стали Луций Цецилий Метелл[41] и Гней Домиций Агенобарб, которые изгнали из сената Кассия Сабакона[42], обвинив его в том, что он либо дал ложное свидетельство, либо проявил невоздержность. попросив воды во время выборов (Plut. Mar. 5. 6). Не очень понятно, дали такое издевательское объяснение они сами или им приписал его Плутарх, но политическая карьера Кассия на этом, возможно, закончилась. Любопытно, что самого Мария цензоры, однако, изгнать из сената не решились — очевидно, его влияние уже слишком возросло, и в результате за него пострадал его друг. Стоит заметить, что это была самая жесткая чистка сената со времен существования цензуры — цензоры исключили из его состава 32 человека, т. е. примерно каждого десятого (Liv. Per. 62)! Так что, возможно, Сабакон пострадал не за связь с Марием, как порой полагают[43], а просто попал под горячую руку[44].
О претуре Мария мы ничего не знаем, кроме того, что прошла она без каких-то особых происшествий. Правда, Плутарх указывает, что на этой должности арпинат не снискал особых похвал (Mar. 6. 1), но и ни о чем предосудительном мы не слышим. Судя по всему, вел он себя вполне сдержанно, чего нельзя сказать, например, о его коллеге Публии Деции Субулоне — известном «смутьяне», который в бытность свою плебейским трибуном осмелился обвинять в 120 г. консула 121 г. Луция Опимия за беззаконную расправу с гракханцами — впрочем, неудачно. Теперь же он не пожелал встать перед консулом Марком Эмилием Скавром, когда тот шествовал мимо. Разъяренный Скавр «порвал на нем одежду, сломал его кресло и издал постановление, чтобы никто не обращался к нему за судом» (de vir. ill. 72. 6. Пер. В. С. Соколова). Мария со Скавром судьба сведет еще не раз, и между ними ничего подобного не произойдет[45].
По окончании претуры сенат продлил Марию полномочия, сделав его пропретором[46]
