Гай Марий. Меч Рима - Антон Викторович Короленков

важные оговорки. Противостояли они друг другу редко (случай с Гракхами — довольно редкое исключение), обычно та или иная часть плебса поддерживала одну из политических группировок. При этом когда мы говорим о сенате, под ним, как правило, подразумевается наиболее влиятельная его часть, под народом же не малоимущая масса, составлявшая большинство жителей Города, а те, кто посещал сходки (contiones) и комиции. Для этого требовались досуг и желание, которые имелись обычно у людей зажиточных или просто богатых. Накануне выборов кандидаты и не пытались привлекать избирателей обещанием каких-либо благ (если не считать подкупа) — это сочли бы заискиванием перед толпой, недостойным истинного гражданина (vir bonus). Голосовали не за программу, а за человека, если знали о нем что-то хорошее или хотя бы не знали дурного[16]. Впрочем, это порой не мешало заведомым негодяям становиться высшими магистратами, поскольку играли роль и знатность, и поддержка влиятельных сенаторов, и просто равнодушие избирателей, которые вряд ли ждали от должностных лиц каких-либо изменений.

Марий присматривался к происходящему. Сведений о его участии в событиях 123–121 гг. нет. А вот в 120 г. он при поддержке одного из Метел-лов был избран плебейским трибуном и 10 декабря того же года вступил в должность. Консулами 119 г. являлись Луций Аврелий Котта и Луций Цецилий Метелл Далматский — представитель семейства, как уже говорилось, покровительствовавшего Мариям[17]. При таком консуле можно было рассчитывать на большее, чем при иных условиях. Так и получилось, но, как мы увидим, вовсе не из-за поддержки консула.

Совсем недавно братья Гракхи показали, что должность трибунов может послужить мощным политическим оружием, но только в том случае, если не думать о последствиях — Тиберий и Гай, как известно, кончили плохо. Большинство трибунов отнюдь не желало подражать им, рассчитывая на дальнейшую карьеру. Марий же, если верить Плутарху, повел себя как самый настоящий смутьян. По словам Плутарха, «он внес закон о подаче голосов, который, как ожидали, должен был уменьшить могущество знати в судах. Его противником выступил консул Котта, который убедил сенат бороться против нового закона, а самого Мария призвать к ответу. Когда это предложение было принято, Марий явился в сенат, но не как робкий новичок, только что вступивший на государственное поприще и не совершивший еще ничего великого; напротив, уже тогда выказав решительность, которая потом проявлялась во всех его поступках, он пригрозил Котте тюрьмой, если тот не отменит вынесенного решения. Тогда консул, обратившись к Метеллу, спросил его мнения, и Метелл во всем с ним согласился, но Марий вызвал служителя и приказал отвести в тюрьму самого Метелла. Метелл обратился к остальным трибунам, но те не поддержали его, и сенат, уступив, переменил свое решение. Со славой вышел Марий к народу, и новый закон получил утверждение в народном собрании. Все поняли, что Мария нельзя ни запугать, ни усовестить и что в своем стремлении заслужить расположение толпы он будет упорно бороться против сената» (Mar. 4. 2–6).

Плутарх сосредоточился на упорстве Мария в достижении цели, не сочтя нужным объяснить, что именно тот предложил — его, собственно, интересовало не это, а поведение арпината. О сути дела сообщает Цицерон — по инициативе Мария мостки (pontes), по которым проходили для голосования явившиеся на комиции, стали уже (Cic. Leg. III. 38). Это нужно было для обеспечения спокойствия[18] — чем меньше людей на мостках, тем меньше опасности беспорядков, а кроме того, труднее стало следить, кто как голосует. Правда, голосование со 130-х гг. стало тайным, но понятно, что при желании за многими можно пронаблюдать, теперь же это стало делать сложнее[19]. Однако отсюда допустимы противоположные выводы: это могло мешать подкупу[20], ибо если трудно проконтролировать волеизъявление граждан, то и платить им должны куда реже, а могло и способствовать, поскольку клиентам ничто не мешало брать деньги от неугодных их патронам кандидатов и голосовать за таковых, при ослаблении контроля не особенно опасаясь последствий[21]. Второе, думается, вероятнее, поскольку если бы люди регулярно голосовали не за тех, кто давал им деньги, подкуп не применялся бы столь часто.

Может возникнуть впечатление, будто Марий выказал неуважение к вековым устоям, коль скоро подрывал влияние знати. Арест консула[22] — случай и вовсе из ряда вон выходящий: последний такой известный нам инцидент имел место около 20 лет назад, когда консулы с непомерной суровостью проводили воинский набор (Liv. Per. 55).

Но не будем торопиться с выводами. Законы, регулировавшие голосование, принимались уже давно — в 139 г. по закону Габиния стало тайным голосование на выборах, в 137 г. по закону Кассия — в суде комиций (за исключением суда по преступлениям против государства — perduellio), в 131 г. — по закону Папирия в законодательных комициях. Кроме того, Марий неплохо подготовил почву — ни один из плебейских трибунов вето на его законопроект не наложил, а сенат в конце концов таковой одобрил. Правда, трудно поверить, будто бы сенат переменил мнение из-за того, что Марий велел заключить в тюрьму Метел-ла[23]. Заметим: велел, а не заключил, поэтому вполне возможно, что ареста не было вовсе. Уступить такому грубому нажиму означало потерять лицо. Вероятнее, что противники закона, явно не особенно многочисленные, прекратили возражать, когда увидели, что большинство сената не слишком горячо заступается за Метелла. Очевидно, Марий выяснил настроения сенаторов заранее, потому-то и решился пригрозить такой мерой. Другое дело, что даже просто угрозу со стороны homo novus, да еще и родом не из Рима, а из Арпина, многие влиятельные сенаторы могли воспринять как непростительную наглость.

Возникает немаловажный вопрос: нарушил ли Марий верность по отношению к своим покровителям Метеллам, не только презрев мнение одного из них, но и пригрозив отправить его в тюрьму? Многие историки в этом не сомневаются[24], считая даже, что в итоге он утратил расположение не только Метеллов, но и нобилитета в целом[25]. Однако если бы homo novus позволил себе по отношению к патрону такую «вольность», то можно не сомневаться, что на этом его карьера и закончилась бы, особенно если учесть тогдашнее влияние Метеллов. Кроме того, словоохотливый Плутарх наверняка подчеркнул бы, что Марий оказался бесчестным клиентом, для которого уважение к патрону — пустой звук. Между тем ничего подобного мы не слышим. И как это согласовать с тем, что отец его служил Метеллам, а один из них помог стать трибуном самому Марию? Может, вся эта ссора — результат очередного преувеличения со стороны Плутарха, как иногда полагают[26]?

Дело,