По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

только к пространствам, они неизбежно сопряжены со всем, с чем мы сталкиваемся в реальности. Время и времена не щадят ничего и никого. Это проявляется с особой силой в кризисные эпохи, когда встает вопрос о том, как в них не потеряться (раздел «Хайнер Гамлет Ганс»). В 1989–1990 годах драматург Хайнер Мюллер вместе с труппой Немецкого театра выбрал стратегию разлома времени и на примере «Гамлета» показал, насколько современной может быть пьеса, которой почти 400 лет. Напротив, сапожник и крестьянин Ганс Геберле – современник Гамлета – выбрал в период Тридцатилетней войны стратегию регистрации времени и строгой хронологии, чтобы не потеряться в хаосе реальности. И хотя между протагонистами, казалось бы, нет ничего общего, им приходится справляться, пусть по-разному, с призраками прошлого, которые не желают их отпускать.

Можно с уверенностью утверждать, что французского писателя Клода Симона тоже преследуют призраки – и не только те, с которыми он столкнулся как французский кавалерист во время Второй мировой войны (раздел «Писать историю вместе с Клодом Симоном»). В своем литературном исследовании событий не только XX века, но и более давних периодов Симон постоянно поднимает вопрос о том, как мы обращаемся с этими временами – и какие истории мы можем рассказать о них. Для него все эти времена продолжают существовать, но не в смысле абстрактной теории или смутной эзотерики, а благодаря тем тонким нитям, которые протягивает нам сохранившийся материал сквозь время, – почтовым открыткам, воспоминаниям, листкам календаря, картинам, письмам, фотографиям.

Порой Клоду Симону достаточно выглянуть в окно или, еще лучше, выйти прогуляться. Вещи, которые он видит, люди, которых встречает, судьбы, о которых они рассказывают, – все это, конечно, не гарантирует достоверного знания о событиях прошлого. Но они являются остановочными пунктами среди хаотичной бессмыслицы темпоральных отсылок, для понимания и обозначения которых уже недостаточно слова «история».

Вопросы времени

Старые времена, новые времена

Панорама истории времен

Проблемы времени

Время может повергать в тревогу. Если мы хотя бы на мгновение мысленно откажемся от той функции ориентира, которую берут на себя формы измерения времени в повседневной жизни, наше мышление войдет в штопор и турбулентность времени вызовет нешуточную дезориентацию. Это обстоятельство используют во многих литературных, кинематографических и прочих историях о путешествиях во времени, ставя под сомнение наши привычные представления о нем, а то и вовсе переворачивая их с ног на голову. При этом не только размываются границы между прошлым, настоящим и будущим, но и пересматривается отношение между отсчитанным и прожитым временем и настойчиво заявляет о себе проблема нашей экзистенциальной зависимости от времени в сочетании с его непостижимостью, а также яснее становятся временны́е культуры, которые приобрели различные формы в обществе.

Если мы не намерены замалчивать феномен времени, мы можем усмотреть в нем своеобразную игру, сопряженную с неуверенностью, которую вызывает мысль о времени, – и тогда выяснится, что игра окончена, все всерьез. Необходимо признать неопределенность времени, сделать его предметным и тем самым снабдить историей, придать ему историческое измерение, которое не всегда воспринимается верно (важно, по крайней мере, уйти от клишированных хронологических обзоров, которыми часто оказываются классические нарративы о прогрессе). Если мы позволим себе эту неуверенность, можно будет иначе поставить вопрос о времени, сфокусироваться на нем как на феномене, который является и самоочевидным, и вместе с тем загадочным.

Но нужно ли в очередной раз выдвигать проблему времени? Разве не все о нем сказано, причем неоднократно? В самом деле, кажется, вопрос исчерпан: каждый феномен был рассмотрен, каждый аспект освещен. Все философские школы в той или иной мере занимались временем, все теоретические направления отдали дань этому феномену. От прочесывания библиотечных каталогов в поисках публикаций на тему «время» голова идет кругом. В итоге передо мной стоит дилемма, ведь обычно, обосновывая актуальность научной публикации, мы ссылаемся на недостаточное внимание, а то и полное забвение выбранной темы. В случае со временем это не работает. Исследованиями на эту тему в буквальном смысле завалены библиотеки. Литература по теме необозрима: ей посвящены бесчисленные серии книг, всевозможные журналы20 и целые жизни исследователей. Как уследить за всем этим? В особенности учитывая, какое внимание уделяется времени в контексте современной социологии, философии и этнографии, не говоря уже о масштабных естественно-научных дискуссиях21.

В связи с этим неизбежно возникают вопросы: зачем без числа множить разработки времени? Разве нельзя было использовать собственное время (sic!) с большей пользой? Единственным якорем спасения остается, похоже, ирония. Мы можем оправдаться, повторив за Карлом Валентином22: все уже было сказано, но еще не всеми.

Однако даже при таком остроумном взгляде на предмет нельзя не признать, что время как проблема действительно вызывает стойкий интерес. О соответствующем внимании можно судить по таким вполне тривиальным и поверхностным данным, как вышеупомянутая книжная продукция, по повсеместному распространению приборов для измерения времени или по тому, что о времени постоянно и непрерывно говорят (иметь в запасе вечность/кучу времени; прерваться на время; играть на время; убивать время; тратить время; тянуть время; выиграть время; веяния времени; не поспевать за временем; опережать время; времени в обрез; использовать время; повернуть время вспять; угнаться за временем и т. д.).

Таким образом, время так или иначе заслуживает внимания. Интересно (в том числе исторически), как относится время к конкретному моменту. Если предчувствие не обманывает, в настоящий момент мы являемся свидетелями довольно мощных трансформаций в структуре времени, которые, вероятно, окажут немалое влияние на всю нашу жизнь, мышление и поступки. Ведь в начале XXI века мы вовлечены в процесс глубокого преобразования временны́х модальностей, даже если не усматривать в этом целенаправленный процесс. Речь идет не только об ощущении постоянного ускорения23, которому подвержены все сферы жизни и которому мы иногда стремимся противостоять, сознательно замедляясь, но и о весьма сложном феномене внедрения западных моделей времени в ходе так называемой глобализации24, и не в последнюю очередь о перестройке наших собственных отношений с прошлым, настоящим и будущим. В последнем случае навязчивая тяга, если не сказать принуждение, к формированию будущего сталкивается с глубинным настроением, которое нельзя не заметить и не причислить к разряду абсурдных: его вполне можно назвать апокалиптическим. Иногда складывается впечатление, что ближайшее будущее уже исчерпано недавним прошлым.

Так что актуальность темы не ослабевает: время всегда ко времени. Начиная с 1970‑х годов, ознаменовавшихся докладом Римского клуба «Пределы роста»25, и, самое позднее, с эпохального перелома 1989–1990 годов стало ясно, что наш мир уже не тот, каким мы долго его представляли. В тот самый момент, когда западный капитализм, подогнанный под идеи прогресса, демократии и модерна, пережил свой якобы величайший триумф, ему были ясно указаны его собственные пределы. Если возвращение национализма и религиозного фундаментализма (причем не только исламского) еще не сделало это очевидным, то изменение климата в последнее время почти не оставляет сомнений в том, что нам придется распрощаться с тем, что долгое время считалось само собой разумеющимся, – вопрос лишь в том, каким будет это прощание.

Вопросы темпоральности в этой ситуации выходят на первый план. Отложим пока непростой вопрос о том, реализуются ли такие сценарии будущего, как изменение климата, государственный долг и демографическая тенденция к старению общества, в той форме и с теми последствиями, которые сейчас обсуждаются. Так или иначе, эти прогнозы уже производят вполне ощутимый эффект: они сталкивают нас здесь и сейчас, в нашем собственном «расширенном настоящем»26, с темпоральным проектом,