Как сражался Карфаген - Андрей Валерьевич Банников

автор «Африканской войны» замечает, что даже после многолетнего обучения и длительного опыта слоны по большей части оставались малопослушными ([Caes.], Bell. Afr., 27)[96]. Поэтому ничего удивительного не было в том, что перепуганные первыми же сигналами труб четвероногие великаны в страхе бросились бежать (Flor., Epit., II, 67).

Здесь важно отметить одну важную деталь: в отличие от индийских слонов, которые хорошо поддаются дрессировке[97], африканского слона можно приручить только в том случае, если он был пойман еще в очень молодом возрасте[98]. К тому же африканские слоны обучаются гораздо медленнее, нежели азиатские, и их дрессировка — процесс довольно длительный и трудоемкий. Происходит это, по всей видимости, потому, что церебральная моторная координация у азиатского вида развита гораздо лучше, чем у африканского[99].

Сами пунийцы понимали, что слоны, имевшиеся в их распоряжении в тот момент, когда Сципион высадился в Африке, еще не готовы для участия в боях. Поэтому они не пытались усилить ими армию Гасдрубала Гискона. Действительно, силы последнего насчитывали около 50 000 солдат и всего 14 из 140 слонов, которые были у карфагенян (Liv, Hist., XXX, 6, 7–9; App., Lib., 13). Ситуация оставалась приблизительно той же накануне сражения при Заме: слонов у Ганнибала было много, но были ли среди них те, которых можно было считать надлежащим образом обученными[100]?

По всей вероятности, в распоряжении Баркида оказались едва выдрессированные и очень молодые животные, с трудом переносившие присутствие корнака и совершенно неприспособленные (в том числе и физически) к тому, чтобы нести на себе торакионы. Единственное, на что они были способны, — это сыграть роль пугала, которое в лучшем случае смогло бы на некоторое время приостановить атаку противника.

Битва при Заме, возможно, в еще большей степени, чем Канны, имеет право считаться шедевром полководческого гения Ганнибала. В столкновении на Ауфиде, вопреки видимости, Баркид полностью контролировал ситуацию, и положение вещей в конечном итоге играло ему на руку. При Заме, наоборот, он был вынужден принять бой в условиях, бывших для него почти во всем неблагоприятными: несмотря на численный перевес, большая часть его пехоты была плохо обучена и у него не было времени исправить этот недостаток, а, сверх всего, нехватка адекватной кавалерии заставляла его с самого начала отказаться от привычной тактики. Вдобавок его противник выработал маневр новый и эффективный, представлявший собой усовершенствованный вариант его собственного, неоднократно использовавшегося им в прошлом; Баркид в определенном смысле был вынужден импровизировать. Он сумел это сделать в своем духе и смог даже предугадать психологию Сципиона, склоняя его к своему сценарию развития событий на поле боя, чтобы завлечь в своего рода статическую ловушку и, парализовав его инициативу, получить возможность совершить первым охватное движение, задуманное противником.

Таким образом на поле боя при Заме Сципион не смог превзойти карфагенского полководца: Ганнибал провел сражение лучше своего молодого соперника и, несмотря на несомненное превосходство (в том числе и тактическое) римской армии, он был близок к победе, вопреки кажущейся невозможности одержать ее.

Подлинными победителями Ганнибала были простые легионеры, героизм которых позволил римскому командующему спасти день. По сути, исход битвы при Заме указал Риму дорогу к мировому господству: другого Ганнибала Вечный Город уже никогда не встретит, но он всегда сможет рассчитывать на своих солдат, которым новая тактика, выработанная Сципионом, даст возможность побеждать где бы то ни было.

Битва при Заме произвела сильнейшее впечатление на современников и вошла в историю поистине как эпохальное событие. Уже Тит Ливий, давая оценку последнему сражению карфагенского вождя, приложил все усилия, чтобы реабилитировать его, продемонстрировав своему читателю, что Ганнибал и при Заме оставался Ганнибалом (Liv., Hist., XXX, 35, 5-10).

Разговор двух бывших противников в Эфесе, скорее всего, был придуман падкими на такого рода байки греческими историками. Однако истоки искусного и полного иронии ответа Ганнибала (в котором Ливий увидел лишь завуалированную лесть), возможно, нужно искать в словах, реально произнесенных им самим. Вероятно, он почувствовал, что если бы он победил при Заме, то затмил бы свой собственный триумф при Каннах и имел бы право считаться самым великим из всех полководцев, которых когда-либо знала античная цивилизация.

Серебряная монета с профилем Массиниссы.

Лондон, Британский музей

Схема битвы при Заме

Заключение

Exitus ergo quis est? o gloria! vincitur idem[101]

luven., Sat., Х, 159

Vae victis[102]

Битва при Заме завершила Вторую Пуническую войну. У Карфагена не осталось больше сил и средств, чтобы далее противостоять Риму. Признав свое поражение, африканская республика приняла все условия, продиктованные ей победителем. Когда карфагенские сенаторы скорбели и плакали по поводу тяжести первого денежного взноса, который предстояло сделать в соответствии с заключенным соглашением, Ганнибал рассмеялся и упрекнул своих сограждан в неуместности их стенаний: «Плакать следовало, когда у нас отобрали оружие, сожгли корабли, запретили воевать со внешними врагами — тогда нас и ранили насмерть... Когда с побежденного Карфагена совлекали доспехи, когда вы увидели, что среди стольких африканских племен только он, единственный, безоружен и гол, никто не застонал, а теперь, когда каждому приходится из частных средств вносить свою долю в уплату наложенной на нас дани, вы рыдаете, как на всенародных похоронах. Боюсь, скоро и вы поймете, чего сегодня плакали над самой малой из ваших бед!» (Liv., Hist., XXX, 44, 7–11; пер. М. Е. Сергеенко).

В числе прочего Карфаген должен был выдать победителям всех боевых слонов и уничтожить свой флот. Эти требования должны были не только навсегда низвести африканский город до уровня вторичного государства, одновременно они имели огромное моральное значение, поскольку наносили удар по самим символам военной мощи пунийцев, лишая их даже надежды на какой-либо реванш и, следовательно, исключая возможность того, что Италия когда-нибудь вновь увидит карфагенские знамена.

Карфаген просуществовал еще более полувека. Он даже достиг определенного экономического процветания. Но его военная история закончилась в день битвы при Заме. Не имея возможности защищаться и проводить самостоятельную внешнюю политику, Карфаген не только перестал быть великим государством, он по сути перестал быть государством суверенным. Можно только удивляться воздержанности Рима, так долго отказывавшегося от того, чтобы начать третью и последнюю Пуническую войну. Вряд ли сами карфагеняне были бы столь же терпеливы и умеренны, если бы удача склонилась на их сторону.

Цена за победу в противостоянии двух крупнейших держав Западного