Формула Волги. Очерки художника - Евгений Михайлович Стрелков
Но вернемся к публикации о катодной лампе. «С этой лампой-чародейкой, – продолжает автор статьи, – ты понесешься в беспредельное эфирное пространство и услышишь целый мир неуловимых для нашего слуха слов и звуков…» Тут уже приходит на память другое культурное порождение НЭПа: лента кинофабрики «Межрабпом-Русь» 1925 года режиссера Якова Протазанова по мотивам повести того же Алексея Толстого «Аэлита» с ее таинственными «недоступными для нашего слуха» позывными «Анта… Одели… Ута». К слову сказать, весь антураж радиорубки инженера Лося в фильме – продукт Нижегородской радиолаборатории; и комплект разработанной в Нижнем радиостанции «Малый Коминтерн» по праву можно считать одним из героев фильма.
К теме радио обращались и кинодокументалисты. Яркий пример – документальная лента 1925 года «Радиоправда» режиссера Дзиги Вертова. Съемочная группа запечатлела радиофикацию одного из сел. Как спиливали дерево в лесу для радиомачты и везли его в деревню. Как устанавливали мачту и натягивали антенну. Как подключили радиоприемник и услышали далекую Москву… В деревне строительство радиоточки становилось общим делом и общим праздником. Для неграмотной аграрной страны радио – это и стремление в далекое будущее, но одновременно и возвращение в глубокое прошлое: к традиции обряда, хоровода, хора… В кинохронике 1925 года дети так завороженно смотрят на верхушку радиомачты, что кажется, они вглядываются в будущее. Под шорохи помех радиоэфира им грезится эра радио – «эра светлых годов» из пионерского гимна, написанного примерно тогда же, в 1922 году, когда техника и музыка благодаря новой экономической политике так плодотворно соединились в эфире.
В 1925‑м, предсказывая будущее музыки, Арсений Авраамов, автор и дирижер уникальной «Симфонии гудков», где музыкальными инструментами были фабричные сирены, пулеметы и артиллерийские орудия, пишет:
…А коли «не хватает» звучности фабричных гудков, о чем, повторяю, мечтать прикажите? Ясно: об аппарате Термена, установленном на планирующем над Москвою аэро. Аэрорадиосимфония! Ее-то мы во всяком случае еще услышим!6
(к главе 08) Фрагменты книги Павла Флоренского «Столп и утверждение истины» (1912) и лагерное фото автора
Глава 08
Иконостас и энтелехия гусеницы
В 1928 году на родину механика Кулибина приехал натурфилософ и богослов Павел Александрович Флоренский. Приехал не по своей воле – был выслан из Москвы по надуманному обвинению в антисоветской деятельности. В ссылке Флоренский рассчитывал устроиться на работу в Нижегородскую радиолабораторию, по поводу чего наверняка встречался с ее директором, Михаилом Александровичем Бонч-Бруевичем. Подробности этих предполагаемых встреч неизвестны. Но известно, например, что один из сотрудников радиолаборатории, Георгий Александрович Остроумов, помог найти Флоренскому временное жилье в полуподвале на улице Мартыновской, дом 10 (первую ночь ссыльный отец Павел вообще вынужден был провести на улице).
Известно также, что чуть позже в Нижний к сосланному Флоренскому приезжали жена и дети, сохранился даже план экскурсии для них, разработанный отцом Павлом:
…В Кремль, на стены… На пристань… На ярмарку пароходом и там по за ярмарку… Подняться на подъемнике… На пляж к Волге… Печерский монастырь… В деревню Высоково за вишнями…
Менее чем через месяц, благодаря вмешательству Екатерины Павловны Пешковой, первой жены Горького и одного из немногих тогдашних правозащитников, ссылку отцу Павлу отменили, он вернулся в Москву. Однако в 1933 году был арестован по «троице-посадскому делу» и сослан – вначале на Дальний Восток, а потом на Белое море, в Соловецкий лагерь особого назначения. В 1937‑м в числе многих других узников Соловецкого лагеря Павел Флоренский был расстрелян под Ленинградом.
Все это позже, а тогда в Нижний Новгород Флоренский ехал, следует думать, с рабочим настроем. Ему было что предложить для радиолаборатории. И нижегородец Кулибин упомянут нами не случайно. Знаменитый механик «времен очаковских и покоренья Крыма» начинал с часовых механизмов, а на вершине своей карьеры проектировал самобеглые коляски, прожектора и водоходные машины.
Павел Флоренский в конце 1920‑х годов был также увлечен механизмами, точнее, применением физических (и отчасти биологических) приборов к обоснованию математики, к интуитивному ее постижению.
В статье «Физика на службе математики» 1932 года Флоренский приводит целый список аналоговых вычислителей (как мы сейчас бы их назвали) – от алгебраических весов Лаланга (1840), способных находить действительные корни алгебраических уравнений, до электроинтегратора Брокка (1920). Флоренский пишет:
Прибор Брокка состоит из твердой непроводящей пластинки, обрезанной с трех сторон прямолинейно, а с четвертой – по контуру интегрируемой функции. Пластинка обматывается тонкой изолированной проволокой, концы которой подсоединяются к источнику постоянного электрического напряжения. Измеряя разность потенциалов между различными точками навитой проволоки, мы получим величину, пропорциональную значению интеграла…
Флоренский предложил усовершенствованный интегратор Брокка, который, по словам современного исследователя А. Н. Боголюбова, «был пригоден для интегрирования любой функции, заданной аналитически, кривой линией или таблично». Надо думать, такое устройство вполне могли бы смастерить механики радиолаборатории и оно пригодилось бы при расчетах усилителей для радиостанции «Малый Коминтерн».
Но не только этим мог быть полезен Флоренский сотрудникам Бонч-Бруевича. Как известно, Нижегородская радиолаборатория активно занималась педагогикой и просвещением. Сотрудники НРЛ читали публичные лекции, выступали по радио. Дело даже дошло до радиоконцертов, во время которых «исполнялась русская и заграничная музыка, декламировались стихи». Но главным для НРЛ было просвещение публики в физике, химии, технике – как, скажем, радиолюбителю самому намотать катушку индуктивности? Или как смастерить репродуктор из высушенного бычьего пузыря? Интересы сотрудников НРЛ простирались от высоконаучного изучения свечения кристаллов до утилитарного размещения детекторных приемников в портсигарах и мыльницах. Все в полном соответствии с представлением Флоренского о том, что
научное описание подобно морскому валу: по нему бегут волны, возбужденные проходящим пароходом, поверхность их изборождена колебаниями от плавников большой рыбы, а там друг по другу, – все меньшие и меньшие зыби, включительно до мельчайшей, может быть, микроскопической ряби.
Возможно, чего и не хватало в научно-техническом просветительстве НРЛ, так это как раз размышлений о месте науки в культуре (в той пневматосфере – сфере духа – о которой писал в свое время Флоренский Вернадскому):
Метод науки – просеивать житейское мировоззрение и, оставляя лишь очень определенный подбор его обрывков, остальное объявлять за пределами своей области, а потому – и вне закона, по крайней мере своего закона, закона этой именно отдельной науки.
Павел Флоренский в своей работе «Диалектика» постоянно приводит диалоги Гете с Шиллером, Сократа с Евтифроном, а в «Иконостасе» просто устраивает диалог с самим собой. Очевидно, что он нуждался в собеседниках и, может быть, рассчитывал найти таковых среди сотрудников лаборатории. Да и удивительные явления, изучаемые в НРЛ, тоже могли быть предметом философских разговоров. Ведь, как писал Флоренский, «удивление есть зерно философии». И, продолжая аналогию с зерном:
В зерне содержится все, что из него вырастет… Поцелуем вешнего луча – сжатая и бесцветная почка расправляется в свежую зелень и в пышные цветы. Так, под пристальным взором внимания распускаются в уме, из невидного и невыразимого зачатка, мысли – богатые, полные.
Мечтатель, порицающий вслед за любимым Гете сухость науки:
Тощая и безжизненная, как сухая палка, торчит наука над текущими водами жизни, в горделивом самомнении торжествует над потоком. Но жизнь течет мимо нее и размывает ее опоры…
И пытающийся «поженить» науку с жизнью – в манифестах ли, в физических ли опытах… Восторженный слушатель «музыки
