Древний народ хурриты - Гернот Вильхельм
Северная Сирия со своей метрополией Халабом (Алеппо) сумела оказать сопротивление экспансии государства Шамши-Адада и после его смерти оказалась одной из наиболее значительных держав Переднего Востока. После того как наследник престола страны Мари Зимрилим нашел убежище в Халабе и благодаря женитьбе установил родственные связи с местной правящей династией, а затем не без помощи своего халабского тестя сумел овладеть городом своего отца, коалиция Халаба и Мари стала неизбежной. И если источники более чем сто лет спустя рассматривают Халаб как столицу «великого царства», то это всего лишь отражение только что описанной ситуации, характеризуемой бесспорным главенством Халаба в Северной Сирии.
К западу от Евфрата находилось помимо Хала-Фа еще несколько государств, не упускавших случая с помощью Мари уберечься от перевеса превосходящих сил Халаба. Прежде всего здесь имеются в виду Каркемиш, Уршум и Хашшум, из которых локализован точно лишь первый, находившийся на Евфрате, у современной турецко-сирийской границы. Хашшум ищут к северо-востоку от Халаба — западнее или восточнее Евфрата [Groneberg, 1980, с. 94], но нами будет предложена другая его локализация. Из писем, найденных в Мари, известны имена царей Уршума и Хашшума, соответственно Шеннам и Анишхурби. Оба имени, возможно, хурритские, но окончательно это пока не доказано [Kammenhuber, 1977].
Почти не поддается выяснению, насколько велика была доля хурритского населения и его культурного, в частности религиозного, наследия к западу от Евфрата в период Мари. В дальнейшем, приблизительно до 1560 г., в Халабе и Алалахе, несмотря на сохранение аморейской традиции в отношении царских имен, хурритское влияние отчетливо ощущается не только в ономастике [Draffkorn, 1959], но и в пантеоне [Landsberger, 1954, с. 64] и в ритуальной терминологии [Haas, Wilhelra, 1974, с. 138 и сл.]. И когда Ландсбергер [Landsberger, 1954, с. 64] применительно к Халабу, Уршуму, Хашшуму и Каркемишу говорит о «четырех хурритских царствах к западу от Евфрата», то такую оценку можно в основном считать правильной, хотя применительно к Каркемишу и должна быть сделана известная оговорка. Так как в это время (приблизительно 1695—1660), насколько возможно судить, не происходило никаких особых потрясений, то появилось стремление ситуацию в Халабе, Алалахе и Хашшуме в XVI в. экстраполировать в XVII в.; это столь же сомнительно, как и не подкрепленный ясными свидетельствами вывод о том, что в период Мари хурритское переселение на территорию между Евфратом и Средиземным морем еще не начиналось (Kammenhuber, 1977], Бесспорного, terminus post quem для переселения хурритов в Северную Сирию письменные источники этой поры, не говоря о значительно более ранних текстах из Эблы, пока не дают.
Ход событий вслед за распадом царства Шамши-Адада напоминает ситуацию после падения царств. Аккада и Ура в том смысле, что здесь снова, уже в третий раз, отмечается усиленный приток хурритоязычного населения. В политико-экономическом отношении этот процесс мог неизменно протекать аналогичным образом: крушение обширных политических структур вслед за утратой военного и административного контроля ведет к деградации экономического взаимодействия; свертывается торговля на дальние расстояния, урбанизация идет на спад, оросительные сооружения приходят в негодность, площади обрабатываемых земель сокращаются, а взамен широко распространяется разведение мелкого рогатого скота; аграрное производство приходит в упадок, опускаясь до уровня мелких сельских хозяйств, способных удовлетворять только собственные потребности. Для жителей горных пограничных районов все это означает полную потерю относительной стабильности, которой им удалось достигнуть путем использования экологических ниш в виде разнообразных форм «горного кочевья» в сочетании с торговым обменом и посреднической торговлей с соседним культурным ареалом. В результате часть населения оказывается вынужденной расстаться с привычным образом жизни и двинуться на земледельческие равнины в поисках новых возможностей для существования.
Внедрение пришельцев осуществлялось в равной мере мирным и военным путем, тогда как вновь возникающие политические структуры несут на себе все признаки военного захвата территории и подчинения сохраняющихся поселений на квазифеодальный манер системе ценностей военной элиты, все более осваивающейся с ролью крупных землевладельцев. Этот процесс засвидетельствован многочисленными источниками из архивов города Нузы, находившегося в расположенной к востоку от Тигра стране Аррапха; однако данные источников с точки зрения генезиса отражаемого ими общества еще почти не рассматривались.
Среди пришельцев из восточноанатолийских горных областей были группы говоривших на индоевропейском наречии — архаической форме индоарийского [Mayrhofer, 1966; 1974; Kammenhuber, 1068]. В историографии Древнего Востока этот факт привлек к себе особое внимание и в первой половине нашего века получил интерпретацию, на которой сказались расовые теории, имевшие хождение в то время. В дальнейшем основательная перепроверка небольшого языкового материала, дошедшего до нас, позволила ученым прийти к известному согласию, хотя сама дискуссия велась подчас в острой полемической форме, не внушавшей особых надежд на такой конечный результат (Mayrhofer, 1966; 1974; Kammenhuber, 1968; 1977; 1978; Diakonoff, 1972].
Что касается общеисторической оценки, то наиболее спорным является следующий вопрос: проникли ли в Плодородный полумесяц индоарийскоязычные группы, пришедшие с Закавказья вместе с хурритами, или же индоарийские языковые элементы восходят к контактам хурритов с индоарийцами на пути последних в Индию и Иран. Эти контакты, если они действительно существовали, должны были иметь место в Закавказье, вопреки тому что там, судя по языковой ситуации второго тысячелетия, скорее мог употребляться протоурартский язык, хотя и родственный хурритскому, но к интересующему нас времени, то есть к первым векам второго тысячелетия, уже успевший от него отделиться. Вторая модель была бы подтверждена, если бы в Индии обнаружились хурритские или (прото)урартские заимствования; однако их присутствие здесь до сих пор доказать не удалось. Очевидно, заимствования шли в одном направлении, а именно из индоарийского в хурритский. Ввиду того что остатки индоарийского — речь идет об именах богов и личных именах, а также о группе терминов, связанных с тренингом лошадей, — встречаются прежде всего в связи с династией Митанни, можно предположить, что под влиянием индоарийских пришельцев в Закавказье возникла традиция царских имен, которая, скорее всего, благодаря династической преемственности продвинулась более чем на 500 км в юго-западном направлении и получила распространение в Северной Месопотамии, в государстве Митанни. Такое объяснение означало бы замену мифа об индоиранском владычестве, с полным основанием подвергавшегося критике, другим мифом, хурритским. Более убедительна иная модель, согласно которой группы, говорившие на индоарийском, отделились от основного потока племен, шедших через
