Магия найденных вещей - Мэдди Доусон
– Я просто хотел уточнить, когда она уже спустится и выйдет замуж, – оправдывается он.
– Она еще думает.
– Почему ты не выходишь к гостям? – спрашивает у меня папа. – Погоди. Почему ты лежишь?
Он наверняка думает, что я капризная сумасбродка. Что я такая же, как Тенадж. Что мы безнадежны, и он умывает руки. Но, к моему изумлению, он улыбается. Потом подходит к изножью кровати, хватает меня за пятку и легонько покачивает мою ногу. На мне белые нейлоновые чулки. Я никогда не ношу нейлоновые чулки. Кто эта женщина, поселившаяся в моем теле, – женщина в белых чулках для невест?
– Я спущусь, когда соберусь с силами, – говорю я. – Мне надо подумать. Надо принять окончательное решение.
– Ты такая красивая в этом платье. Тебе очень идет подвенечный наряд. И разве ты уже не приняла окончательное решение? В смысле, это же Джад. Ты уже давно все решила. Сколько лет ты его знаешь!
– Роберт, – перебивает Тенадж, – вопрос о Джаде, возможно, слегка изменился. Раньше было: хороший ли он ей друг? А теперь стало: точно ли он тот человек, которого она будет любить до конца своих дней? Будет ли она счастлива с ним?
– И все же она согласилась выйти за него замуж, – настаивает ей папа. – Кстати, ты замечательно выглядишь. Совсем не меняешься с годами. Как Дориан Грей.
– Погоди, – удивляюсь я, – ты читал «Портрет Дориана Грея»?
– Фронси, я все-таки учился в школе.
– Однако я вся седая. – Тенадж накручивает на палец прядку волос.
– Но все равно выглядишь очень молодо, – говорит папа и вновь обращается ко мне: – Фронси, что с тобой, милая? Что происходит?
– Я думаю.
– Она думает.
Мое сердце колотится как сумасшедшее. Может быть, если бы я хорошенько поплакала, я бы сообразила, что нужно сделать. Я бы сумела унять это бешеное сердцебиение, сумела бы восстановить дыхание. Да, мне бы не помешало как следует выплакаться. Но если я сейчас разревусь, то мне придется выходить замуж с опухшими красными глазами и размазанным макияжем.
– Да, но о чем ты думаешь?
– У меня есть два свадебных платья, – отвечаю я. – Собственно, в этом-то и проблема. Вернее, проблема не в платьях, а… Я не знаю, как объяснить.
– Я тоже не знаю, зачем ты купила второе платье, если первое так чудесно тебе подошло. А ты его даже и не надела, – качает головой Тенадж.
– Слушай, – говорит папа. – Платье – дело десятое. Но если ты передумала выходить замуж за Джада, то так ему и скажи. Да, это будет непростой разговор, но тебе нужно сказать ему правду.
– Папа, – я всхлипываю, – папа. – И тут у меня льются слезы. Горячие, горькие слезы. – Ты можешь просто меня обнять? И сказать, что все будет хорошо?
– Да, могу.
Тяжело переступая с ноги на ногу, он подходит к изголовью кровати. Такой большой и неуклюжий. Такой нескладный в своем нарядном костюме, который явно ему тесноват. Кажется, именно в этом костюме он был на свадьбе у Хендрикса миллион лет назад. Папа садится на краешек кровати. Я тоже сажусь, кладу голову ему на плечо и плачу навзрыд. Впервые в жизни я плачу на папином плече. Пачкаю тушью его костюм. Это плохо – испортить костюм отца невесты перед самым началом свадебной церемонии!
– Вот что мне было нужно. – Я утыкаюсь носом в лацкан его пиджака. – Только чтобы ты меня обнял и сказал, что все будет хорошо.
– Господи, Фронси. А я всегда думал, что, если я буду нежничать, ты расплачешься еще пуще. В детстве ты была плаксой.
– Конечно, я была плаксой! Я скучала по маме.
– К тому же, Роберт, слезы нам не враги, – говорит Тенадж. – Ей было о чем поплакать. Мы с тобой, если помнишь, наломали немало дров.
– Иногда люди плачут и плачут и просто не могут остановиться, – говорит он.
– Неправда, – качает Тенадж головой. – Люди всегда прекращают, когда им дают выплакаться до конца.
– Папа. – Я чуть отстраняюсь и смотрю на него. – Я не хочу выходить замуж за Джада. Теперь ты меня ненавидишь?
– Нет, вовсе не ненавижу. Я просто…
– Можно я возьму слово? – перебивает его Тенадж. – Правильный ответ будет такой: «Я тебя очень люблю и теперь даже больше, чем прежде». А потом ты ей скажешь, что она поступает смело и искренне, что она слушает свое сердце и не отступается от своей правды, и что ты ей гордишься. И вы вместе спуститесь к гостям, и…
– Можно дальше я сам?
– Ладно, – подмигивает мне мама. – Рада была повидаться, Роберт. Фронси, если потребуется подкрепление, зови меня. – Она горделиво выходит из комнаты.
Мы с папой остаемся вдвоем. Сидим рядышком на кровати. Он держит руки между коленями – большие, натруженные, огрубевшие от работы фермерские руки, с уже несмываемой грязью, въевшейся глубоко в складки кожи на сгибах пальцев. Краснота на верхней половине его ушей не сходит никогда. Лицо навечно обветрено от многолетней работы на улице. Его голубые глаза постоянно налиты кровью.
– Вот что я тебе скажу, – говорит он своим хрипловатым суровым голосом. – Я тебя люблю и всегда буду любить, что бы ты ни решила. Я… и правда очень тебя люблю. И я знаю, что говорил это редко. Может быть, слишком редко.
– Да, слишком редко. В глубине души я всегда знала, что ты меня любишь. Пусть даже внешне это не проявлялось.
– Да. Внешне не проявлялось.
– Я не уверена, до какой степени простирается эта любовь, – произношу я. – Например, если я ничего не решу до конца дня, ты все равно будешь меня любить?
Его веки слегка дрожат.
– Даже если мы просидим тут до вечера и ты ничего не решишь, я все равно буду тебя любить. – Он смеется. – На самом деле я даже надеюсь, что так мы просидим тут до вечера. Это закрепит за нашей семьей звание самой безумной семейки во всем Пембертоне.
Какое-то время мы молчим.
– Но мне кажется, ты уже знаешь, что скажешь Джаду, – говорит папа.
– Да. Нам вовсе не обязательно подтверждать звание самой безумной семейки во всем Пембертоне.
Я встаю. У меня в животе появляется странное ощущение. Тенадж говорила, что какой-то мужчина смотрит в мое окно. Я вдруг понимаю, что мне надо его увидеть.
Подхожу к окну. Гости расхаживают по двору с напитками в руках. Все одеты нарядно, кроме тех, кто решил, что их приглашают на пляжную вечеринку. Я вижу в толпе Карлу
