Не Твоя Ставка, Мажор! - Мира Лаверн
— Я заметил.
— Это не приближает тебя к победе.
— Посмотрим.
— Ты невыносим.
— Это уже личная оценка, а не оценка фамилии.
Я отвернулась к камере.
За стеклом Женя закрыла лицо ладонью. Не от ужаса. Она явно пыталась не рассмеяться.
Предательница.
— Вернёмся к теме, — сказала я. — Что для тебя личная граница?
Тимур задумался.
— Момент, после которого человек обязан остановиться.
— Кто определяет этот момент?
— Тот, чья граница.
— Значит, если я говорю, что не хочу участвовать в ставке, ты обязан остановиться.
— Ты не участвуешь в ней добровольно.
— Это не ответ.
— Нет. Это точность.
— Ты снова уходишь.
— Хорошо. Если ты скажешь, что не хочешь со мной разговаривать, я уйду.
— Я говорила это в коридоре.
— И ушла сама.
— Если я скажу, что не хочу, чтобы ты пытался мне понравиться?
— Я не могу запретить себе нравиться или не нравиться тебе.
— Ты можешь не предпринимать действий.
— Могу.
— Сделаешь?
— Нет.
— Значит, не уважаешь границы.
— Я уважаю те границы, которые касаются твоего тела, времени и безопасности. Но ты не можешь запретить мне говорить с тобой, когда мы учимся в одном университете и работаем над одним проектом.
— Могу отказаться от проекта.
— Можешь.
— И что тогда?
— Тогда мы будем встречаться случайно.
— Ты станешь подстраивать случайности?
— Это уже нарушит твоё правило.
— Не уклоняйся.
— Не стану.
Ответ прозвучал уверенно.
Я внимательно посмотрела на него.
— Почему я должна верить?
— Не должна.
— Тогда зачем всё это?
— Ты задаёшь вопросы. Я отвечаю.
— Ты ведёшь себя так, будто даёшь мне одолжение.
— А ты ведёшь себя так, будто я обязан оправдываться до тех пор, пока не произнесу нужные тебе слова.
— Какие?
— Что я ужасный, избалованный, пустой человек и ты с самого начала была права.
— Ты сам сказал «мерзкий поступок».
— Да.
— Но не собираешься исправлять.
— Пока нет.
Я резко наклонилась вперёд.
— Почему ты постоянно добавляешь «пока»?
— Потому что не знаю, что будет дальше.
— Я знаю.
— Ты многое знаешь заранее.
— Ты проиграешь.
— Возможно.
— Не звучишь обеспокоенным.
— Деньги не главное.
— Для человека, который поставил полмиллиона, это странное заявление.
— Я поставил не ради денег.
— Ради самолюбия.
— Вначале — да.
— А теперь?
Он не ответил сразу.
На лице Тимура впервые появилось сомнение. Настолько короткое, что я могла решить, будто мне показалось.
— Теперь я хочу понять, почему ты так уверена, что не способна изменить мнение.
— Моё мнение меняется от фактов.
— Отлично.
— И факты пока против тебя.
— Значит, мне нужны новые.
— Ты говоришь обо мне как о задаче.
— А ты обо мне — как о готовом выводе.
Несколько секунд мы молчали.
Я вдруг осознала, насколько близко сидим. Между креслами оставалось достаточно места, но напряжение делало его меньше. Студийный свет подчёркивал маленький шрам у его брови и тени под глазами. Тимур выглядел уставшим. Наверное, после тренировки. Наверное, после совещания. Наверное, после суток, в течение которых его тоже обсуждали тысячи людей.
Я не собиралась ему сочувствовать.
Особенно после того, что он сделал.
Но видеть человека было опаснее, чем видеть мажора.
Я снова взяла листы.
— Следующий вопрос. Имеет ли публичный человек право на личную жизнь?
— Да.
— Ты считаешь себя публичным?
— В пределах университета.
— Значит, публикация записи из раздевалки нарушила твою границу?
— Да.
— Но не так сильно, как мою.
— Не так.
— Почему?
— Потому что в записи мой голос и мой выбор.
— А моё имя.
— Да.
— Ты понимаешь, что после этого меня обсуждают незнакомые люди?
— Понимаю.
— Мне пишут мужчины, предлагают деньги, спрашивают, сколько стоит свидание. Девушки объясняют, почему я недостаточно красивая для тебя. Люди снимают меня на работе. Моя мать может увидеть это в интернете.
Чем дольше я говорила, тем труднее становилось сохранять ровный голос.
Я не хотела произносить последнее.
О маме.
О страхе, что она позвонит и спросит, что происходит. Что начнёт винить себя за то, что не смогла дать мне другую жизнь, в которой я не работала бы в кофейне и не зависела от гранта.
Тимур больше не откидывался в кресле.
Он сидел прямо и смотрел на меня без прежнего вызова.
— Я не знал про сообщения, — сказал он.
— Теперь знаешь.
— Можешь переслать их службе безопасности.
— Спасибо. Я сама догадалась.
— Я не пытаюсь решать за тебя.
— Пока плохо получается.
Он принял удар без ответа.
— Это моя ответственность, — произнёс Тимур.
Я замолчала.
— Что именно?
— То, что началось после ставки.
— Ты мог бы остановить хотя бы свою часть.
— Отказ не закроет канал.
— Но покажет, что ты не поддерживаешь происходящее.
— И все решат, что я испугался.
Я не поверила.
— Вот в чём дело?
— Отчасти.
— Ты сохраняешь ставку, потому что боишься показаться слабым?
— Я не говорил «боюсь».
— Тогда что?
— Не хочу отдавать Денису победу.
— Какое отношение имеет Денис к моей жизни?
— Никакого.
— Но ты всё равно ставишь вашу мужскую игру выше меня.
Тимур сжал челюсть.
— Да, — сказал он.
Эта честность была почти жестокой.
Я ожидала лжи. Попытки смягчить формулировку. Красивого объяснения.
Он просто признал.
— И после этого хочешь, чтобы я увидела в тебе что-то кроме фамилии и привилегий?
— Нет.
— Ты постоянно отвечаешь «нет», а потом продолжаешь спорить.
— Я хочу, чтобы ты увидела меня точно. Это не значит хорошо.
— Зачем тебе моё мнение?
— Пока не знаю.
— Удобно.
— Зато честно.
Я посмотрела на листы, но буквы расплывались.
Разговор перестал быть похож на интервью. Мы не обсуждали личные границы для зрителей. Мы пытались определить, кто из нас имеет право на собственную версию происходящего.
За стеклом Ирина Валерьевна показала, что прошло двадцать пять минут.
Мы планировали пятнадцать.
Я должна была завершать.
— Последний вопрос, — сказала я. — Что ты скажешь человеку, который считает, что его границы нарушили твои действия?
Тимур не спросил, о каком человеке идёт речь.
— Что он прав.
— И?
— Что мне жаль последствий.
— Не поступка?
— Я уже сказал, что поступок мерзкий.
— Но сожалеть о нём ты не готов.
— Нет.
— Почему?
— Потому что он привёл меня сюда.
Я почувствовала, как снова вспыхивают щёки.
— На съёмку?
— К тебе.
В аппаратной Женя беззвучно произнесла что-то, очень похожее на ругательство.
Я заставила себя не отвести взгляд.
— Ты пытаешься флиртовать в выпуске о травле?
— Я отвечаю на вопрос.
— Это был не ответ.
— Для меня был.
— И ты считаешь, что после этого твоё положение улучшилось?
— Нет.
— Тогда зачем?
— Потому что ты всё равно вырежешь.
Я повернулась к стеклу.
Ирина Валерьевна сразу покачала головой: запись шла целиком, но монтаж действительно предстоял нам.
— Не вырежу, — сказала я.
— Хорошо.
— Пусть все услышат.
— Что
