Шрамы Анатомии - Николь Алфрин
Я незаметно смотрю на часы и понимаю, что уже чуть больше семи, а часы посещения заканчиваются в восемь, что означает, что, к счастью, мне осталось терпеть это меньше часа. Честно говоря, это даже не так уж плохо, просто очень неловко. И сидение здесь, глядя на эту хрупкую леди, которая почти кожа да кости передо мной, вызывает противоречивые эмоции.
— Ну, посмотрите, кто вернулся, — говорит знакомый грубый, садистский голос из-за моей спины, от чего у меня стынет кровь.
Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на лицо моей матери, и она выглядит намного хуже, чем в последний раз, когда я её видел. Она выглядит так, будто ей за пятьдесят, хотя ей ещё нет сорока. Её глаза впалые, волосы проволочные и преждевременно седеющие. Её жёлтые, гниющие зубы выглядят как худший кошмар дантиста, когда она ухмыляется мне, как будто только что поймала свою добычу, и мужчина, стоящий рядом с ней, выглядит не лучше.
— Ты даже не собирался сказать мне, что ты в городе? — упрекает она меня.
Я стискиваю зубы, каждая мышца напрягается, когда я перехожу в режим защиты. Я встаю со стула, подсознательно вставая перед Оливией, заслоняя её.
— Откуда ты знала, что я здесь?
Она пожимает плечом.
— У меня есть свои источники.
Источники?
Что, чёрт возьми, это значит? Единственный способ, которым она могла узнать, что я в городе, это если кто-то ей сказал. И тут до меня доходит. Парень на заправке. Никаких сомнений в моей голове, что они вращаются в одних кругах, и он сложил два и два.
Она вальсирует к столу, обходя меня, чтобы сесть на другой стороне, мужчина, который, как я предполагаю, является ещё одним из её парней, следует за ней. Даже моя слабоумная бабушка смотрит на них со скептицизмом и недоверием.
Я остаюсь стоять, мне не терпится убраться отсюда, и как только я собираюсь утащить Оливию, моя мать говорит:
— Так что, ты здесь только для того, чтобы убедиться, что ты заберёшь деньги, даже не посоветовавшись со мной? — продолжает моя мать, откидываясь на спинку стула.
— О чём, чёрт возьми, ты говоришь? — выплёвываю я, не настроенный играть в игры.
— Не притворяйся дурачком, — рычит она, наклоняясь вперёд, положив локти на стол. — Ты слышал, что она внесла тебя в своё завещание вместо меня, и ты приехал сюда только для того, чтобы убедиться, что так оно и останется.
Я качаю головой, чувствуя себя так, будто меня сбил товарный поезд.
— Что?
Она нетерпеливо рычит.
— Эти деньги принадлежат мне, — настаивает она.
Я моргаю, чувствуя, как растёт разочарование.
— Я понятия не имею, о чём ты говоришь, — отвечаю я честно, не зная, откуда у неё все эти мысли о деньгах. Моя бабушка серьёзно внесла меня в своё завещание? Почему?
Она хлопает руками по столу, привлекая внимание ближайших постояльцев.
— Ещё как знаешь! — обвиняет она. — Я поговорила с адвокатом, и эта слабоумная старуха оставляет всё тебе! И она теперь так далеко, что не переведёт это на моё имя, потому что едва знает, кто я!
Безрадостный, горький смешок вырывается из моего горла. Конечно. Теперь всё имеет смысл. Все телефонные звонки, почему она так сильно хотела, чтобы я приехал сюда, чтобы увидеть свою бабушку. Она хочет, чтобы я перевёл всё на её имя.
Я зажимаю переносицу, изо всех сил стараясь обуздать свой гнев.
— Конечно. Я должен был догадаться. Ты звонишь мне только тогда, когда тебе нужны деньги.
— Я заслуживаю этих денег! Я её дочь! — заявляет она истерически.
— Да, и дерьмовая дочь к тому же! — рычу я в ответ, любая оставшаяся у меня сдержанность трещит. Все эмоции, которые гнили внутри меня, выходят на поверхность. — Ты ничего не заслуживаешь!
— А ты заслуживаешь? — парирует она, и по какой-то причине её слова бьют меня прямо в грудь.
— Я никогда не говорил, что заслуживаю дерьма, — рычу я. — Но будь я проклят, если отдам тебе хоть копейку, чтобы ты могла потратить всё это на наркотики. Как ты всегда делаешь. Всегда делала. Вероятно, поэтому ты ничего и не получаешь. Ты была дерьмовой дочерью, которая заботилась только о том, чтобы получить свою следующую дозу. Ты постоянно воровала у неё деньги, чтобы купить наркотики, и в итоге забеременела в пятнадцать лет, потому что была такой безрассудной. Потом ты была дерьмовой матерью, никогда не заботясь о своём сыне и сваливая меня на неё, пока могла, пока ей не пришлось выгнать тебя.
Её челюсть дёргается от злости и раздражения.
— Я была хорошей матерью. У тебя всегда была крыша над головой, не так ли?
Я фыркаю от смеха. Эта леди, чёрт возьми, бредит.
— Да, потому что в семидесяти процентах случаев её предоставляли другие люди!
Никакого угрызения совести не пересекает её лицо, выводя меня из себя. Внезапно я чувствую гнев, боль, уязвимость. Как будто я снова маленький ребёнок, просто хочу, чтобы моя мамочка заботилась обо мне.
— Уходим отсюда, — говорю я, хватая ошеломлённую Оливию за руку и ведя её к выходу.
— Мы ещё не закончили! — кричит моя мать, и я слышу, как она встаёт. Она хватает меня за руку, и я резко поворачиваюсь к ней лицом, возвышаясь над ней.
— Да. Закончили, — говорю я с окончательностью. — Ни за что на свете я не отдам тебе ни копейки.
Её глаза смотрят на меня с чистой ненавистью.
— Пошёл ты.
— Взаимно.
Я медленно отступаю, бросая ей последний предупреждающий взгляд, прежде чем кладу руку на поясницу Оливии и вывожу её на парковку. Я открываю для неё дверь машины, и она садится, лишившись дара речи. Я сажусь за руль и завожу двигатель, выезжая с парковки более агрессивно, чем намеревался.
Тишина внутри машины почти оглушительна, пока я еду обратно в отель, мои зубы стиснуты, а руки побелели, сжимая руль. Оливия молчит, чувствуя, что я сейчас эмоциональная бомба замедленного действия.
Несясь по дороге, в нескольких улицах от пляжа я замечаю небольшой магазин, где сдают в аренду мотоциклы. Недолго думая, я быстро сворачиваю на парковку, беспорядочно оставляя автомобиль на парковочном месте. Я отстёгиваю ремень безопасности и открываю дверь машины, выходя.
— Бронкс, — Я слышу панику в
