Непокорный наследник - Мишель Хёрд
Уголок его рта дергается вверх. Всего на секунду, а затем суровые складки возвращаются на место. Я тянусь рукой к его лицу, и когда мои пальцы касаются челюсти, он вздрагивает.
Я замираю, и он шепчет:
— Прости.
Он поднимает левую руку и кладет ее поверх моей, прижимая мою ладонь к своей щеке.
— Открой глаза, — шепчу я.
Као качает головой, гримаса боли искажает его черты.
— Пожалуйста.
Его ресницы медленно поднимаются, и я вижу ту чистую синеву, которую так люблю.
— Говорят, они могут сделать пересадку роговицы, — бормочет он.
— Я слышала. Это ведь хорошо, правда?
Кажется, будто он погружен в какой-то кошмар наяву: его глаза совершенно неподвижны.
— Да, — бурчит он, но в этом единственном слове нет ни капли уверенности.
Я сглатываю тяжелый ком в горле. Как бы я хотела обладать силой исцелять его.
— Если я сильно сосредоточусь, я вижу миллионы крошечных огоньков... и полосы, — признается он охрипшим от безнадежности голосом. — Как будто я просто закрыл глаза.
Я наклоняюсь ближе:
— Ты будешь видеть снова. Это не навсегда.
Его правая рука обхватывает мою талию, и он притягивает меня к себе. Я обнимаю его за шею, мы замираем на мгновение, а затем Као поворачивает лицо ко мне:
— Что у тебя на шее и лице?
Я немного отстраняюсь, мгновенно почувствовав себя неловко. Теперь мы и правда будем «Красавицей и чудовищем».
— Просто повязки, — шепчу я.
Као отодвигает меня дальше, его левая рука натыкается на мое плечо, а затем поднимается к шее. Когда его пальцы касаются бинтов, между его бровями пролегает складка.
— Ты сказала, что не пострадала?
— Это ерунда, — вру я, чтобы успокоить его. — Всего пара порезов. Папа нашел пластического хирурга. Я встречусь с ним во вторник. — Я с трудом сглатываю, чувствуя, как тревога наполняет грудь. — Ничего серьезного.
Рука Као падает ему на колени, и долгие секунды он не шевелится. Его голос звучит надломлено, когда он наконец произносит:
— Порезы? Операция? — Он начинает качать головой. — Ты ранена.
Я тянусь к его руке, но в тот момент, когда я касаюсь его, он резко отдергивает ладонь. Мое сердце начинает бешено колотиться. Я никогда не видела Као таким. Даже когда на Милу напали.
О боже. Он больше не захочет быть со мной.
— Все в порядке, — снова вру я, надеясь его утихомирить. Может, мне повезет, и хирург уберет все шрамы до того, как к Као вернется зрение. — Не беспокойся об этом.
— Ты пострадала, — выплевывает он слова.
— Да, но это несерьезно, — продолжаю я лгать.
Я не отрываю взгляда от его лица и вижу, как болезненное выражение делает его черты темными... а затем он закрывает глаза.
— Уходи, — цедит он сквозь зубы.
Шок прошибает меня, я ахаю:
— Что?
Дыхание Као учащается, и вдруг он кричит:
— Уходи, Фэллон!
Отпрянув, я вскрикиваю:
— Као? — Сердце колотится о ребра. Не могу поверить, что он ведет себя со мной так грубо. Као никогда не был тщеславным. То, что он так остро отреагировал на мои порезы, разбивает мне сердце на миллион осколков.
— Вон отсюда! — рявкает он.
Я вздрагиваю, встаю с его кровати, и осколки моего сердца дребезжат в груди.
Я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки, и Као снова орет:
— Перестань пялиться и вали на хрен отсюда!
Я прижимаю руку ко рту и, потрясенная его поведением, вылетаю к двери. Прежде чем я успеваю ее открыть, заходит Ноа.
— Что происходит?
— Он узнал о порезах на моем лице и шее. — Я качаю головой, все еще не в силах осознать его реакцию.
— Ноа? — окликает Као.
Ноа бросает на меня обеспокоенный взгляд и отвечает:
— Да, я здесь.
— Проследи, чтобы она ушла, — приказывает Као.
— Иди, — шепчет Ноа и, подняв руку, сжимает мое плечо. — Уверен, он просто на взводе из-за всего случившегося. Не волнуйся.
Я киваю и в последний раз смотрю на Као, прежде чем выйти. Стоя в коридоре, я пытаюсь понять, что только что произошло. Као никогда так со мной не разговаривал. Никогда не повышал голос.
До этого визита я все еще надеялась, что хирург сможет меня «починить». Но теперь, увидев гнев Као и его... отвращение? Я не уверена, что что-то способно исправить причину этой боли.
КАО
Фэллон пострадала. Из-за меня.
Порезы? Серьезно? Фэллон говорила об этом так, будто это пустяк. Но я чувствовал бинты. Они закрывают всю правую сторону ее шеи и лица.
«Просто порезы»?
Ей придется делать операцию. А значит — еще больше боли.
«Ничего особенного»? Она что, издевается?
Ноа вздыхает, и я рявкаю:
— Уходи!
— Это твое новое любимое слово? — спрашивает он тоном, в котором сквозит смертельная скука.
Нахмурившись, я поворачиваю голову в его сторону:
— Не начинай со мной, — предупреждаю я.
— Я ничего не начинаю. С ролью «психа в истерике» ты и сам отлично справляешься.
Его саркастичный тон только злит меня еще сильнее.
— Просто убирайся, — цежу я сквозь зубы. На драку с Ноа у меня нет сил.
— А вот и нет, — дразнит он.
Я сижу неподвижно, пытаясь продышаться сквозь ярость, которая грозит выжечь во мне дыру. Все, что я знал, во что верил...
Я думал, мы с Фэллон — особенные. Что между нами нечто нерушимое. Я был так осторожен с ней. Хотел, чтобы для нее все было идеально.
Но стоило мне один раз все запороть... Одно мгновение — и я чуть не убил ее.
Боже. Я мог убить Фэллон.
Дыхание сбивается. Не в силах сидеть на месте, я, превозмогая боль в боку, сползаю с кровати.
— Тебе в туалет? — спрашивает Ноа.
Чувствую его руку на своем плече, пока я смотрю в черную бездну, ставшую моей новой реальностью.
Только это ни черта не реальность. Это гребаный кошмар.
Я отталкиваю Ноа:
— Вон!
— Као, — в его голосе звучит предупреждение. — Я понимаю, ты расстроен, но тебе нужно успокоиться.
— Успокоиться? — рычу я.
По привычке я пытаюсь оглядеться по сторонам. Именно такие рефлексы
