Паган - Джессика Гаджиала
— Я понимаю, что ты живешь не в том мире, что и мы, детка. Я понимаю, что в нормальном обществе есть четкие границы между правильным и неправильным. Но в твоем мире богатым, красивым белым мужчинам вроде Итана Крисса почти всегда сходит с рук нападение, и их почти никогда не сажают за изнасилование. А если и сажают, то за давностью преступления или по какой-то другой подобной ерунде. В моем мире этого чертовски мало. Может быть, это потому, что мы живем в этой клоаке, где гниют такие подонки, как он. И поскольку мы вдыхаем этот запах каждый божий день, мы знаем, что не бывает такого, что это «единичный случай», «ошибка», «ослабление самоконтроля» или что там еще придумывают адвокаты защиты. Сексуальные хищники — это как муж, который бьет жену: если это случилось один раз, то случится и снова. И снова. И еще раз, черт возьми. Бешеную собаку не вылечишь, Кеннеди. Ее нужно вывести в сарай и пристрелить.
Он был прав: я действительно жила в мире, где есть добро и зло, законы и нарушители, преступления и правосудие. Но при этом он был прав буквально во всем. Я действительно верила, что есть люди, которых невозможно исправить, в первую очередь это касалось сексуальных преступников всех мастей. И я была почти уверена, что все новости, которые я видела за последние несколько лет, подтверждают его слова о том, что система правосудия подводит женщин и защищает преступников.
Может быть, в уличном правосудии и есть что-то хорошее.
Может быть, в некоторых ситуациях это единственный способ восстановить справедливость.
Но мне все равно было трудно представить, что кто-то из моего окружения способен на такую жестокость, как убийство.
Но разве не каждый человек способен убить другого, если обстоятельства сложатся так, что он захочет это сделать? Как бы мне ни хотелось считать себя миролюбивым человеком, я знала, что если бы мы с Итаном оказались в темном переулке и у него были бы дурные намерения, а у меня был бы пистолет, то в его теле появилось бы несколько новых дырок.
— Посмотри на меня, детка, — потребовал Паган, как всегда, невозмутимым тоном. — Согласна ты с тем, что я сделал, или нет, но дело сделано. И его уже не исправить, если только ты не владеешь какой-нибудь магией вуду. Так что сейчас все сводится к тому, сможешь ли ты принять это и жить дальше. Если нет, то не могу сказать, что я не буду чертовски разочарован, но я бы отнесся к этому с уважением.
— Можно я просто... спрошу, почему? — спросила я, чувствуя, что мне нужно знать, что подтолкнуло его к такому поступку.
— Хотел его проучить, — сказал он, пожимая плечами, сжимая руку в кулаки. — А потом заставить его отдать здание. Но этот ублюдок начал болтать, рассказывать мне то, о чем ты умолчала в своей версии истории.
Я не стала вдаваться в подробности, когда рассказывала ему об этом, потому что мне было неприятно вспоминать о том, как он прикасался ко мне, о том, о чем я даже думать не хотела, не говоря уже о том, чтобы говорить об этом.
Неужели Итан действительно был настолько глуп, что рассказал об этом Пагану?
Что ж, он был придурком, так что, наверное, мог и такое сделать.
— Он лапал то, что принадлежало мне, Кеннеди. А потом, черт возьми, хвастался этим перед мать его моим лицом? Этот ублюдок не должен был остаться в живых. Не на моих глазах.
Мне следовало бы прийти в ужас от его слов. Но вместо этого я почувствовала, как внутри меня нарастает какое-то чувство. Может быть, это было просто первобытное, неандертальское желание, чтобы тебя ценили и защищали. А может, дело было в чем-то более глубоком. Как бы то ни было, я почему-то смирилась с этой дурацкой ситуацией.
Я тяжело сглотнула. — Значит, я твоя, да?
Он ухмыльнулся, протянул руку и усадил меня к себе на колени. — Я убил человека ради тебя, — сказал он, положив руку мне на щеку. — И убил бы еще сотню, чтобы защитить тебя. — О боже, бабочки. У меня внутри их был целый рой. — Чертовски верно, ты моя. И каким бы изуродованным и сломленным я ни был, я тоже твой.
А потом мы долго молчали.
Паган — 6 месяцев
— Родерик, оставь бедную девочку в покое, — предупредила Кеннеди, когда Сайрус впервые привел к нам свою девушку.
Родерик был все тем же Родериком: он всегда искал повод подшутить над кем-нибудь, особенно над женщинами.
— Что такое, мами? Я просто знакомлю ее с клубом. Обучаю светским манерам и все такое.
— Щенки, — покачала головой Мэйз. — Только начнешь думать, что они взрослеют, потому что перестали мочиться на ковры, как они тут же начинают грызть мебель и гоняться за машинами, как идиоты.
Новую группу проспектов наконец выпустили из казармы после проверки биографических данных, оценки профессиональных навыков и прочих дурацких и унизительных заданий, которые мы придумывали, чтобы их помучить.
Шугар и Вирджин все это делали без единого замечания, ведь они уже проходили через все это однажды, и, скорее всего, в гораздо менее дружелюбной компании.
Родерик не упускал ни единой возможности подшутить.
Роан стоически сносил все это, выполняя приказы тех из нас, кто был младше его, и не возмущался.
— Что ж, по крайней мере, эти почти обучены, — согласилась Кеннеди.
— Конечно, но я уверена, что, как только мы сможем расслабиться и отдохнуть, Рейн добавит еще одну группу. Он помешан на этом дерьме. И, черт возьми, дай бог, он наконец-то даст мне патч, — сказала Мэйз, глядя на него исподлобья, но тот лишь улыбнулся. Для них это была старая игра, и Мэйз лишь в шутку злилась из-за того, что ее не принимали. — Ладно, мне пора разбираться со своими демонами. Дети. Я имею в виду детей, — сказала она, уходя. — Увидимся в пять, мне нужно привести себя в порядок, — добавила она, обращаясь к Кеннеди, которая вернулась домой на обеденный перерыв.
Если до нашей встречи она была трудоголиком, движимым жаждой, как в прямом, так и в переносном смысле, то после расширения салона ее трудоголизм стал почти маниакальным.
Думаю, после жизни, полной лишений, вкус успеха вызывал привыкание. Всего за пять месяцев
