После развода. Муж бывшим не бывает - Анна Томченко
Понимал, что у меня ничего не осталось. Я не слышал её радостного смеха и очень длинных, вдумчивых поздравлений. Я не видел, как горели звёздами её глаза.
Или вот например, как выяснилось, что у моей матери проблемы. Я стоял, смотрел на неё и понимал ‚ что ей тоже нужна её поддержка.
Только Лика, чтобы не было больно, рубила один раз и навсегда, а не так — по кусочку хвоста отчекрыживая.
Наверное это было правильно.
Только вот что делать мне, застывшим между прошлым и настоящим?
Я не представлял.
Я тянулся к детям со всей силы, потому что они были её продолжением.
И Кристина, которая за два года в разводе с этим упырём, стала ещё сильнее похожа на Лику. У неё почему-то пропала какая-то агрессия и нервозность. Она как будто бы стала умиротворённой, что ли. Смотрела на меня слишком мудрыми глазами. А когда никто не видел, сжимала моё плечо и говорила:
— Пап. Потом будет легче. Не сразу, но будет.
А это я должен был ей сказать ‚ что потом будет легче.
Но я только обнимал дочь.
Да, развод был громким таким, что было несколько заседаний. Каждое из которых подбрасывало какие-то новые факты из финансовой истории Ромы. Кристину не пускал принципиально ни на одно из заседание, чтобы она не купалась в этом дерьме. Ей достаточно было того, что она пережила.
И на самом деле я не представлял, какие слова она подобрала для Сашки с Леркой, что папа с ними не видится. Рома, если первые полгода пытался прийти к какому-то контакту, то потом просто бросил мне после заседания:
— Ну вы так жопу рвали с тёщей за этих внуков. Сами теперь растите. А мне ещё семью надо создавать. Не солидно это как-то будущему депутату и без семьи баллотироваться на пост.
Зубы скрипнули.
О депутатской карьере ему пришлось позабыть — я постарался.
На самом деле зубы скрипели от того, что он по щелчку пальцев отказался от собственной семьи, от собственных детей. Я не представляю, какой ад проживала Кристина каждый раз наталкиваясь на вопрос дочери или сына о том, почему папа не приходит.
Это были дерьмовые два года
Два года без неё.
Два года, во время которых на мне полностью лежала ответственность за то, что я сделал, за то, что изменил. И когда чувства притупились, когда вот адреналин после схватки стал угасать, я понял, что моя разлука с ней, это и есть моё самое главное наказание.
И глядя в очередной раз, как Лика тихонько исчезала из поля зрения, когда я появлялся в загородом доме, я понимал ‚ что этот крест я буду нести до самого конца, каким бы тяжёлым он не был.
Просто потому, что даже расплата за содеянное, но причастная к ней, была намного дороже, чем какая-либо другая женщина.
Эпилог
Лика. Два года спустя
Два года без него были похожи на тоску.
Лютую, серую, беспроглядную.
С привкусом залежалого мороженого. Там кристаллики воды уже образовались в морозилке, и когда ешь его, оно хрустит на зубах.
Два года без него обернулись чередой постоянного неверия самой себе.
В первую очередь с Кондратием.
Я бы хотела сказать, что у нас с ним так все круто вышло. Прям зажигали не по- детски.
Но нет.
Ничего у нас с ним не вышло, и как только он понял, что я вообще не готова шагнуть ни в какие отношения, он тактично исчез.
Я все-таки ему призналась:
— Мне очень тяжело без мужа ни финансово, ни в бытовом плане. Мне просто очень не хватает его. В принципе.
— Он же у тебя не самый дурной человек.
А я понимала, что человек он очень хороший, но иногда даже хорошие люди совершают дурные поступки.
— Он у меня… Самый лучший. — все же, призналась я, ставя точку.
Мне не нужен был не мужчина для постели, ни какой-то друг. советник или ещё что-то в этом роде.
Мне нужен был Глеб.
Два года — это достаточно много времени для того, чтобы понять это.
Но чем больше времени проходило, тем страшнее становилось от того, что он ничего не делает, и я ничего не делаю.
Я не могла просто ничего сделать, потому что изменял он, а не я.
Измена, она же не показатель того, что человека не любят Хотя, может быть, показатель, но я не была уверена, что это в нашем случае так.
Я это ощущала по-другому.
Измена для меня — это неуверенность собственная, что он предпочёл другую. И поэтому у меня были руки и ноги связаны. Чтобы мне сделать шаг, это нужно было перерубить все узлы и подвергнуться тому, что я окажусь не права.
Ему ничего не нужно будет.
Буду, как дура, стоять у него на пороге квартиры. Хлопать глазами и чувствовать себя настолько жалкой, что проще потом будет влететь в кирпичную стену на машине.
А ещё за эти два года до меня дошло, наверное, очень странное осознание того, что там, где хорошо вдвоём никогда не появится кто-то третий.
И мне понадобилось безумно много лет для того, осознать, если бы не его измена, я бы этого даже не поняла и, возвращаясь назад, раскладывая по кусочкам пазла декрет Кристины, мою работу, загруженность, я все равно оставалась при своём мнении, что я обязана была помочь собственной дочери, чтобы она не переживала тот самый ужас, который был у меня.
Противная мыслишка о том, что все это можно было делегировать, все это можно было построить иначе, состыковать работу так, чтобы муж у меня получал не только чистые рубашки и горячий обед, а нечто большее.
Вот эта дебильная мысль, она никуда не девалась, она, словно укор, висела надо мной.
После Кондратия я познакомилась с одним бизнесменом Фоминым. Он покупал один из моих салонов для своей дочки, был дважды женат, дважды в разводе.
Рассказывал смешные анекдоты, от которых больше сам смеялся и посматривал на меня с таким ожиданием, словно бы я должна была что-то сделать.
Мне казалось, что, может быть, старый одноклассник не мог заставить меня поверить в то, что у меня действительно может кто-то быть кроме Глеба. Но после второй встречи с Фоминым я взяла тихонечко свою личную жизнь, собрала в
