Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева
С синяками. Он сам же их и поставил. И теперь пользовался как аргументом.
— Я ищу работу, — сказала я. — Меня пригласили на собеседование в четверг.
— Врёшь.
— Не вру.
— Покажи телефон.
— Что?
— Покажи телефон! — рявкнул он.
Я достала из кармана старенький смартфон — разбитый экран, потрескавшийся корпус, не было денег даже на чехол. Денис выхватил его, начал листать.
— Где? Где твоё собеседование? Нет ничего! Ты врёшь, Ирка! Ты не ищешь работу! Ты шляешься по городу, тратишь мои деньги и врёшь мне!
— Твои деньги? — я не сдержалась. — Какие твои деньги, Денис? Ты уже год не работаешь! Ты продал мою квартиру, мою машину, мои украшения! Ты занял у каких-то бандитов три миллиона и проиграл всё в подпольном казино! Твои деньги?
— Заткнись!
Удар.
Не сильный. Затрещина. Но от неё я пошатнулась, ударилась спиной о косяк кухонной двери. Больно. Терпимо. Я привыкла.
— Не смей, — прошипел он. — Не смей меня учить. Я мужчина. Я глава семьи. Ты должна мне подчиняться и благодарить, что я тебя вообще терплю. Кому ты нужна, Ирка? Старая, больная, без денег, без работы. Я — твой крест. Неси.
Он отвернулся, пошёл на кухню, достал из холодильника бутылку пива. Открыл зубами, сделал глоток, посмотрел на меня.
— Чего встала? Убери тут. И пожрать приготовь. Я голодный.
Он ушёл в комнату, рухнул на диван, включил телевизор. Оттуда заорала реклама — весёлая, яркая, чужая.
А я осталась на кухне. Среди осколков, грязной посуды, вони перегара и собственной никчёмности.
* * *
Я мыла посуду.
Руками. Горячей водой. Без перчаток. Средство для мытья посуды закончилось неделю назад, Денис сказал, что «бабы и без химии управляются». Я оттирала засохший жир жёсткой стороной губки, и кожа на пальцах краснела, трескалась.
Я думала о маме. О том, как она мыла посуду. Всегда в розовых резиновых перчатках, напевала что-то старомодное, из ВИА «Синяя птица». Я сидела на табуретке, смотрела на её руки, на мыльную пену, и мне было спокойно. Мама пахла яблоками и чем-то сладким — может быть, ванилью. А теперь я пахну перегаром и отчаянием.
Кастрюлю пришлось отмачивать. Я залила её кипятком, добавила соду (последнюю, надо будет купить), оставила на час.
Раковина постепенно пустела. Тарелки, кружки, вилки, ложки. Я мыла и думала. Мыла и вспоминала. Мыла и ненавидела.
Ненавидела его. Себя. Эту квартиру. Эту жизнь.
Мой взгляд упал на подоконник. Там, среди пустых бутылок и пепла, стояла кружка. Моя любимая. Белая, с нарисованным пучком душицы и надписью: «Будь сильной».
Бабушка подарила. На восемнадцатилетие. Сказала: «Иришка, ты девочка с характером. Не теряй его». Я не потеряла. Я его зарыла. Глубоко. В какой-то момент я просто перестала быть сильной. Решила, что сильная — это не про меня. Сильная — это та, кто уходит. А я осталась.
Я взяла кружку в руки. Погладила пальцем трещину. Я её заклеивала уже четыре раза. Каждый раз, когда Денис в очередной раз бил посуду, эта кружка чудесным образом выживала. Может быть, потому что я прятала её. Может быть, потому что бабушка была права: душица защищает от злых духов.
Я поднесла кружку к лицу, вдохнула. Внутри — ни чая, ни кофе, только запах керамики и мыла. Но мне показалось — на секунду, — что я слышу душицу. Горькую, пряную, живую.
И заплакала. Тихо. Без звука. Слёзы капали прямо в кружку, и я не вытирала их.
— Ирка! — заорал из комнаты Денис. — Где жратва?
— Сейчас, — ответила я.
Я поставила кружку на место, вытерла руки о грязное полотенце (стирать его надо было уже неделю назад, но стиральная машинка сломалась, а чинить — денег нет).
Еды не было.
Я открыла холодильник. Пусто. Пара яиц (зелёных, как на сковороде — нет, уже не годятся), кусок сыра с плесенью (не благородной, а настоящей, зелёной), наполовину пустая банка томатной пасты и три бутылки пива.
В шкафу — макароны. Полпачки. И лук. Одна луковица.
Я сварила макароны. Поджарила лук. Смешала. Посолила (соль ещё была, слава богу). Разложила по тарелкам — ему побольше, себе поменьше.
— Еда готова, — сказала я, входя в комнату.
Он сидел на диване, переключал каналы. Увидел тарелку, поморщился.
— Опять эти макароны? Ты не можешь что-то нормальное приготовить?
— Денег нет на нормальное.
— А ты найди! Ты же женщина! Муж должен быть сытым, довольным, а ты… — он отодвинул тарелку. — Не хочу. Убери.
— Денис, поешь. Ты ничего не ел со вчерашнего дня.
— Я сказал — убери!
Он ударил по тарелке. Та полетела на пол. Макароны рассыпались. Тарелка разбилась. Ещё одна.
Я смотрела на еду на полу. Еду, которую я готовила из последнего. Еду, на которую ушли последние деньги. Еду, которую я держала в руках, когда варила, и думала: «Может быть, на этот раз он будет доволен». Дура. Вечная дура.
— Ты… — начала я.
— Что — я? — он встал, навис надо мной. — Что ты сказала, Ирка? Скажи ещё раз. Скажи.
Я молчала. Потому что знала: любое слово станет поводом для удара.
— Так-то, — он сел обратно, открыл пиво. — Убери. И не ной.
Я встала на колени. Собрала макароны обратно в тарелку — мусорное ведро было переполнено, Денис не выносил его уже три дня. Вытерла пол тряпкой. Порезала палец об осколок — тонкая, острая боль.
Кровь смешалась с томатной пастой.
Я посмотрела на свою руку. Красное на красном. И подумала: «Когда я перестала чувствовать боль?»
* * *
Я не знала, кем стала.
Вот это самое страшное. Не то, что я потеряла работу, квартиру, друзей. Не то, что меня бьют. А то, что я перестала себя узнавать.
Когда-то я была Ириной, которая вставала в шесть утра, бежала на объект, спорила с прорабами, доказывала, что её проект лучше, что стена должна быть не белой, а слоновой кости, что свет должен падать именно так, а не иначе. Я была Ириной, которая пила кофе с молоком и без сахара, носила туфли на каблуках даже в супермаркет, красила волосы в тёмно-русый (натуральный, но с отливом) и смеялась — громко, заливисто, так, что все оборачивались.
Я была Ириной, которую хотели. Мужчины оглядывались. Женщины спрашивали, какой у меня крем для лица. Я нравилась себе. Я смотрела в зеркало и улыбалась.
А теперь?
Теперь я — Ирина, которая ходит в застиранных джинсах (единственные, которые остались, Денис продал остальные на запчасти).
