Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева
У меня была квартира. Своя. Однушка в новостройке, с панорамными окнами и свежим ремонтом, который я сделала сама — спроектировала, подобрала материалы, доказала строителям, что женщина в каске может быть главной на объекте. Там пахло краской и надеждой. Там я просыпалась по утрам и думала: «Как же хорошо».
Я помню тот день. День, когда мне вручили ключи. Я зашла в пустую бетонную коробку, и сердце замерло. Ни обоев, ни дверей, ни розеток — только голые стены и запах цемента. Но я видела. Я видела каждую деталь: где будет висеть лампа, какой оттенок белого выкрасить стены, где поставить кресло-качалку. Я села на подоконник, достала блокнот и за полчаса набросала эскиз. Тот самый эскиз, который потом воплотился в жизнь. Я была счастлива. По-настоящему. До крика. До слёз.
А потом пришёл Денис. И всё это исчезло. Не сразу. По кусочкам. Сначала — квартира. Её продали, чтобы покрыть его первые долги. Я стояла на пороге, когда пришли новые хозяева — молодая пара с ребёнком. Женщина смотрела на меня с неловкостью, мужчина — с любопытством. «Вы Ирина? Мы купили эту квартиру. Вы не могли бы… освободить её?» Я собрала вещи за два часа. Плакала в пустом коридоре, пока Денис грузил коробки в такси. «Ничего, — сказал он, — купим лучше». Не купили.
Потом — работа. Я пропускала дни, потом недели, потому что Денис то запил, то попал в аварию, то устроил скандал, и я не могла выйти из дома со свежим синяком. Меня уволили. Вежливо. С компенсацией. «Вы очень талантливый специалист, Ирина Сергеевна, но мы не можем больше…» Я не стала спорить. Я вообще перестала спорить где-то в тот момент.
Потом подруги. Сначала Аня. Потом Катя. Потом Лена. «Ир, ну сколько можно? Мы не хотим смотреть на это. Ты или уходишь от него, или мы не можем…» Я не ушла. И они ушли. Все. Даже Аня, с которой мы дружили с института. Она позвонила в последний раз, сказала: «Ир, я люблю тебя, но я не могу смотреть, как ты себя убиваешь. Когда захочешь выбраться — приходи. Но не раньше». Я не пришла. Слишком стыдно было. Слишком страшно, что она увидит меня такой — грязной, побитой, никчёмной.
Потом мама.
Мама умерла.
Я иногда думаю: может быть, она умерла от разрыва сердца? Увидела, во что превратилась её дочь, и не выдержала. Мама всегда была слабенькой. Сердце, давление, вечная усталость. Но она любила меня. Так сильно, что, когда я сказала ей «мам, я выхожу замуж за Дениса», она не стала спорить. Только вздохнула и сказала: «Будь счастлива, дочка».
Я не стала.
Она умерла через год после свадьбы. Инсульт. Скорая не успела. Я приехала — она уже лежала на диване с открытыми глазами, и я закрыла их ладонью. Тёплые ещё. Мягкие.
Я помню её последние слова. За день до смерти она позвонила мне. Голос был слабый, как ниточка на ветру. «Иришка, — сказала она, — ты там как? Не обижает тебя Денис?» Я соврала, как всегда: «Нет, мам, всё хорошо». Она помолчала, потом сказала: «Дочка, помни: ты можешь всё. Ты сильная. Я в тебя верю». Это были её последние слова. Я не успела попросить прощения. Не успела сказать, что люблю. Не успела попросить её остаться.
И тогда, стоя над её тёплым ещё телом, я подумала: «Что я делаю со своей жизнью?»
Но эта мысль утонула в следующем запое Дениса. А потом — в следующем. А потом я перестала думать.
* * *
Я нажала на дверь снова. Разбежалась, ударила плечом — дверь хрустнула, замок щёлкнул, и я ввалилась внутрь, чуть не упав.
И сразу же — запах.
Я знаю, что говорят про ад. Что там смола и сера. Но я вам скажу: ад пахнет перегаром и дешёвым табаком. Ад пахнет пивной кислятиной, немытой посудой и мужским потом, который въелся в обои. Ад пахнет моей жизнью.
Добро пожаловать домой, Ирина.
Квартира встретила меня темнотой. Шторы задёрнуты — Денис не выносил света, когда пил. Горела только кухонная лампа — та, что над раковиной, тусклая, жёлтая, как глаз умирающего зверя.
Я прошла на кухню. Там был разгром.
Раковина полна грязной посуды. Тарелки с засохшей едой, кружки с чёрным налётом кофе, кастрюля, в которой что-то подгорело и теперь прикипело ко дну намертво. На плите — сковорода с остатками яичницы. Яйца были зелёными. Наверное, от старости.
Я провела пальцем по плите. Слой жира — такой толстый, что ноготь утонул в нём, как в масле. Когда я последний раз это мыла? Неделю назад? Две? Денис устроил скандал, разбил бутылку кетчупа, и я полдня оттирала кухню. А через день всё вернулось в исходное состояние. Как сброс. Как наказание.
На полу — осколки. Третья кружка за месяц. Моя любимая? Нет, моя любимая — с душицей — стояла на подоконнике. Целая. Чудо. А эта была обычной, из Икеи, дешёвой, такой же, как наша жизнь.
Я нагнулась, чтобы собрать осколки. Острый край полоснул по пальцу — я дёрнула руку, посмотрела на кровь. Тонкая ниточка, почти чёрная в полумраке. Лизнула. Вкус железа. Вкус жизни, которую я теряю по капле.
— Где ты шлялась?
Голос — хриплый, пьяный, злой. Я подняла голову.
Денис сидел на диване в комнате. Я не сразу его заметила — в темноте он сливался с грязным серым покрывалом. Футболка мятая, волосы спутаны, лицо опухшее, глаза красные, как у кролика-алкоголика.
— На работе была, — сказала я.
— Врёшь. — Он встал. Пошатнулся, но устоял. — Твою работу сократили. Ты где шлялась?
— Искала новую.
— Нашла?
— Пока нет.
Он подошёл ближе. Запах перегара стал невыносимым — смесь дешёвого виски (или портвейна?) и немытого тела. Я знала этот запах наизусть. Я могла бы определить его с закрытыми глазами среди тысячи других. Иногда мне казалось, что он въелся в мою кожу, в волосы, в лёгкие. Что я сама пахну им.
— Значит, так, — Денис остановился в полуметре от меня. — Ты принесла деньги?
— Откуда?
— Я тебя спрашиваю! — он повысил голос. Не крик. Пока не крик. Я научилась распознавать стадии: сначала недовольство, потом претензия, потом угроза, потом удар. Сейчас была вторая.
— Денег нет, Денис. Ты же знаешь. За квартиру платить нечем, за свет — нечем. Мы должны уже три месяца.
— Не мы должны. Ты должна. Ты — жена, твоя забота — обеспечивать семейный
