Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева
— Почему?
— Потому что ты дрожишь. Я не беру женщин, которые меня боятся.
— Я не боюсь вас, — соврала я.
Он повернул голову, посмотрел на меня. В полумраке его глаза казались чёрными.
— Врёшь. Но это хорошая ложь.
Он протянул руку, взял мою ладонь, разжал её. Веточка душицы, которую я сжимала всю дорогу, упала на простыню.
— Твоя трава, — сказал он. — Зачем носишь?
— Бабушка научила. Говорила, душица защищает от злых духов.
— И как? Защитила?
Я посмотрела на его шрамы, на его тяжёлые руки, на холодные глаза.
— Не знаю. Посмотрим.
Он усмехнулся, положил веточку на тумбочку, рядом с часами и зажигалкой.
— Утром я уеду по делам. Ты останешься. В доме есть всё, что нужно. Если попытаешься сбежать — охрана стреляет без предупреждения.
— Я не сбегу.
— Почему?
— Потому что бежать некуда. И незачем.
Он замолчал. Я лежала рядом, чувствуя тепло его тела через простыню, и не могла уснуть.
Потому что впервые за три года я не боялась засыпать.
Потому что рядом не было того, кто ударит.
Был тот, кто заплатил за меня. Кто мог убить, но не убил. Кто мог взять силой, но не взял.
Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.
* * *
Утром его не было.
Я проснулась оттого, что солнечный свет бил в окна. Простыня рядом была холодной — он ушёл давно. На тумбочке, рядом с засохшей веточкой душицы, лежала записка:
«Ты свободна. Но останься»
И маленький ключ. От чего? Я не знала.
Я села на кровати, обхватила колени руками, и заплакала.
Первый раз за три года я плакала не от боли. Я плакала от неизвестности.
Что будет дальше? Кто этот человек? Почему он не тронул меня? Почему оставил ключ? Почему написал «останься», а не «жди»?
Я взяла веточку душицы, поднесла к носу. Запах — горький, пряный, живой.
И память понеслась назад, в те дни, которые привели меня в эту постель, в этот дом, в эту новую жизнь — или новую клетку.
Всё началось с квитанции об оплате интернета. Нет. Раньше.
Всё началось с того дня, когда я сказала «да» человеку с серыми глазами.
И теперь я расскажу вам всё. С самого начала. Без прикрас. Без лжи.
Потому что правда о том, как жена неудачника стала игрушкой деспота, страшнее любого вымысла.
Но в этой правде есть место и душице. И надежде. И, возможно, даже любви.
Хотя я пока не готова произносить это слово.
Глава 1
Ключ не поворачивался.
Я стояла перед дверью нашей съёмной квартиры, вонзала железку в проржавевшую скважину, и ничего не происходило. Замок сдох. Как и всё в этой жизни. Как и наш брак. Как и я сама, наверное, только ещё не поняла этого до конца.
— Да чёрт бы тебя побрал, — прошептала я, дёргая ручку.
Дверь не поддавалась.
Я прислонилась лбом к дерматину, ободранному в трёх местах — ещё прошлые жильцы, наверное, тоже не могли открыть. Пахло здесь, в подъезде, привычно: кислятиной, мочой, чужими сигаретами и безысходностью. Пятый этаж. Без лифта. Я поднялась пешком, потому что лифт сломался в позапрошлом году, а чинить его было некому и незачем — кто поедет в этом доме, где живут одни алкаши и такие же дуры, как я?
Я попыталась вызвать лифт. Нажала кнопку — ничего. Нажала ещё раз — тишина. Прислонилась ухом к двери шахты: внутри что-то гудело, но не двигалось. Какой-то механический зверь, который давно умер, но его внутренности ещё продолжали жить своей бессмысленной жизнью.
— Когда-нибудь вылечу отсюда, — сказала я вслух. Голос в пустом подъезде прозвучал чужо, тонко, неубедительно.
Я была дурой.
Это я знала точно. Мне говорили об этом все: мама перед смертью («дура ты, Ирка, связалась с этим…»), подруги, которые отвернулись одна за другой («дура, мы же тебя предупреждали»), тётя Зина из соседней квартиры («и чё ты, дура, терпишь?»), даже кассирша в Пятёрочке, которая каждый раз смотрела на мои синяки с таким выражением, будто хотела сказать: «Дура, уходи, пока не поздно».
Но я не ушла.
И вот теперь стою под дверью собственного дома, не могу открыть замок, и внутри у меня — пустота. Не злость. Не отчаяние. Не страх. Пустота. Такая большая и чёрная, что в ней могла бы поместиться вся моя жизнь.
Я надавила на дверь плечом. Раз. Другой. Ничего.
— Ирина Сергеевна, вы бы поосторожнее, дверь-то не ваша.
Я обернулась. Тётя Зина — соседка с четвёртого этажа — стояла на площадке ниже, держа в руках мусорное ведро. Ей было за шестьдесят, но выглядела она на все семьдесят пять: серая кожа, мешки под глазами, руки в синих венах, как реки на старой карте.
— Добрый вечер, тёть Зин, — сказала я.
— Добрый, коли не шутишь, — она хмыкнула, прошлёпала мимо меня к мусоропроводу, грохнула ведром. — Дениска твой опять пьянствует?
Я не ответила.
— Ты гляди, — продолжала она, — ты гляди, Ирка. Вчерась он такое вытворял, что пол-подъезда не спало. Пел. Орал. А потом что-то разбил, аж стёкла посыпались. Я звоню — молчит. Ты бы, дочка, уходила от него. Пока живая.
— Некуда мне уходить, — тихо сказала я.
— Всегда есть куда. Было бы желание.
Она посмотрела на меня — долго, внимательно, с той смесью жалости и презрения, которую я научилась распознавать за три года. Жалость — за то, что мне больно. Презрение — за то, что я терплю.
— Замок у вас сломался, — сказала она. — Дениска вчера выходил, хлопнул дверью, она и заела. Вызови мастера.
— Денег нет.
— Ну, тогда ломай сама. Или жди, пока он проснётся и откроет.
Она ушла. Шаркающие шаги затихли за дверью её квартиры.
Я осталась одна.
* * *
Я вспомнила, кем была.
Не знаю, почему именно сейчас — в этом вонючем подъезде, с заевшим замком и мусорным ведром тёти Зины. Но память накрыла меня, как холодной волной, и я увидела себя прежнюю.
Пять лет назад.
Ирина Сергеевна Громова, 26 лет, дизайнер интерьеров в студии «Дом мечты». Не какая-нибудь там «специалист по обоям» — настоящий профессионал. Высшее образование с красным дипломом. Три персональных проекта, которые опубликовали в глянцевом журнале. Руководительница отдела, мать его, с пятью девочками в подчинении и годовым бюджетом в пятнадцать миллионов.
Я носила костюмы. Дорогие. Шерсть, шёлк, итальянская кожа. Туфли на каблуках, в которых могла простоять весь день на объекте и не умереть. Чёрный кожаный портфель, внутри — макбук, эскизы, образцы тканей
