Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева
— Выходи, — сказал парень.
Я вышла. Ноги дрожали. Платье облепило спину от волнения.
— Иди прямо по дорожке. Он в кабинете. На второй этаж не поднимайся без приглашения.
Он остался у ворот, а я пошла. Одна. По гравийной дорожке, которая хрустела под босоножками. Я заметила, что у дома растёт что-то ещё. Какие-то кусты с мелкими листьями.
Душица. Дикая душица росла прямо у крыльца, пробиваясь сквозь гравий.
Я остановилась, наклонилась, сорвала веточку. Понюхала. Запах детства, бабушкиного чая, безопасности.
— Любишь травы?
Голос раздался сбоку. Я подняла голову.
На крыльце стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, в простой белой рубашке с закатанными рукавами. Тёмные брюки. Дорогие часы на запястье. Лицо — резкое, с высокими скулами, глубоко посаженными глазами, тонкими губами. Короткие тёмные волосы, чуть тронутые сединой у висков.
И глаза. Серые, тяжёлые, как свинец. Глаза человека, который видел смерть и не боялся её.
— Я Ирина, — сказала я. Голос дрогнул.
— Знаю, — он не представился. — Проходи.
Я поднялась на крыльцо. Он посторонился, пропуская меня в дом, и я почувствовала его запах. Дорогой одеколон, кожа, табак и ещё что-то — горькое, опасное, мужское.
Внутри было прохладно и тихо. Высокие потолки, паркет, картины на стенах. Никакой пошлой роскоши — только дорогая простота.
Мы прошли в кабинет. Огромный стол из тёмного дерева, кожаное кресло, шкафы с книгами. На стене — несколько фотографий: горы, море, какой-то старый мужчина в форме.
Он сел в кресло, не предлагая мне сесть. Я осталась стоять, сжимая в руке веточку душицы.
— Зачем позвонила? — спросил он. Без угрозы. Без интереса. Просто констатация факта.
— Муж сбежал. Денег нет. Я не знаю, что делать.
— И ты пришла ко мне? — он усмехнулся, но усмешка не коснулась глаз. — Обычно ко мне приходят с деньгами или с оружием. Ты пришла с травой.
Он кивнул на мою руку.
— Это душица, — сказала я. — Она растёт у вас под окнами.
— Знаю. Сажала мать.
Мать. Значит, у него было прошлое. Была мать, которая сажала травы. Он был не просто бандитом — он был человеком.
— Я не знаю, зачем пришла, — честно сказала я. — Может быть, чтобы вы меня убили. Или продали. Или... я не знаю. Но дома оставаться я больше не могла.
Он молчал долго. Смотрел на меня. Изучал. Как рентген, как сканер, который видит всё — синяки под платьем, шрамы на душе, дрожь в коленях.
— Садись, — наконец сказал он.
Я села на стул напротив.
— Твой муж должен мне три семьсот. Это не маленькие деньги.
— Я знаю.
— Но он не вернёт. Я знаю таких, как он. Они бегут, пока не сдохнут в канаве.
— Тоже знаю.
— Поэтому ты здесь. Не он. Ты.
Он встал, подошёл к окну, повернулся ко мне спиной. Я видела его широкие плечи, напряжённую спину.
— Я могу сделать так, что ты никогда его не увидишь. Могу сделать так, что ты забудешь, как его зовут. Но за всё нужно платить, Ирина.
— Чем? — спросила я. Голос не дрожал. Странно, но внутри была пустота. Ни страха, ни надежды. Только пустота и веточка душицы в кулаке.
Он обернулся. Подошёл ко мне вплотную. Я чувствовала его дыхание — горячее, с горчинкой табака.
— Тобой, — сказал он. — Расплатишься собой.
Я смотрела в его серые глаза и не видела дна.
«Говорят, за всё в этом мире нужно платить. Но я не знала, что моя цена окажется такой низкой — и такой опьяняющей».
Веточка душицы хрустнула в моей ладони, и горький запах заполнил комнату.
— Согласна, — сказала я.
Он не улыбнулся. Только взял меня за запястье — сильно, до хруста, и повёл наверх.
В спальню. В свою спальню. Туда, где на тумбочке уже стояла ваза с сухой душицей и ждала чистая шёлковая простыня.
Я шла за ним, как на эшафот. Но почему-то в груди горел не страх, а странное, давно забытое чувство.
Ожидание.
Я ждала, что меня ударят. А меня взяли за руку.
Я ждала, что меня унизят. А на меня смотрели как на женщину.
Я ждала ада. А попала в чистилище, которое пахло бергамотом и летом.
* * *
Дверь спальни закрылась за моей спиной. Щёлкнул замок — мягко, почти нежно.
Он не спешил. Стоял напротив, рассматривал меня так, будто я была не застиранное синее платьице с чужого плеча, а дорогая картина в музее.
— Разденься, — сказал он.
Не приказ. Просьба. Но такая, что отказать невозможно.
Мои пальцы дрожали, когда я расстёгивала пуговицы. Одна, вторая, третья. Платье упало на пол. Я осталась в белье — дешёвом, заношенном, с затяжками на колготках.
Он молчал. Смотрел на синяки на моих рёбрах (недельной давности — Денис толкнул на угол стола), на худые руки, на впалый живот.
— Он тебя бил? — спросил он.
— Да.
— Часто?
— Когда пьяный.
Он подошёл, провёл пальцем по синему пятну на моём боку. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но я вздрогнула — не от боли, от неожиданности.
Меня трогали не для того, чтобы ударить.
— Теперь ты моя, — сказал он. — И никто не посмеет тронуть тебя. Поняла?
— Поняла.
— Ты будешь жить здесь. Спать в этой комнате. Есть то, что тебе дадут. Выходить — только с разрешения.
— Как собачка? — спросила я. Горечь прорвалась в голосе.
Он усмехнулся. Настоящей усмешкой, которая на миг сделала его лицо почти человеческим.
— Нет. Как женщина, за которую заплатили. Больше чем собачка, меньше чем жена. Устроит?
— А выбора нет?
— Выбор есть всегда. Можешь уйти прямо сейчас. Но тогда я найду твоего мужа и убью его. А тебя... тебя я продам тем, кто заплатит больше. Три миллиона семьсот тысяч — большая сумма, Ирина. Тебя будут брать вскладчину.
Я закрыла глаза. Представила: грязный подвал, руки, запах, боль. Смерть, которая не приходит.
— Остаюсь, — сказала я.
— Умный выбор.
Он подошёл к шкафу, достал шёлковую сорочку — ту самую, цвета слоновой кости, в которой я проснулась сегодня утром.
— Надень. И ложись в постель.
Я надела сорочку. Шёлк скользнул по телу, холодный и приятный. Я легла на кровать, натянула простыню до подбородка, как маленькая девочка, которая боится монстров под кроватью.
Он разделся не спеша. Сначала рубашка — я увидела его торс: широкие плечи, твёрдый живот, шрамы на рёбрах (нож, пуля?). Потом брюки.
Он лёг рядом. Не притронулся. Лег на спину, закинул руки за голову, уставился в потолок.
— Спи, — сказал он. — Я не трону тебя
