Соно Вероника. Пьячере! - Верона Виера

class="p1">– Верон, шесть утра, – Сашка отвечает сонным голосом.

– Прости, но мне не по себе. Почему его ещё не отпустили?

– Верон, всё нормально. Просто рано еще, через пару часов будет дома, – он успокаивает. – Ты хоть спала?

– Почти нет.

– Вот и ляг, поспи.

– Не могу.

– Значит, займись чем-нибудь. Почитай, телек посмотри, найди занятие.

– Ладно... Прости ещё раз. Ленке привет!

– Пока.

Займись чем-нибудь. Чем мне тут заняться. Сделав глоток кофе, оглядываю квартиру.

Блинчики. Точно! Я приготовлю ему на завтрак блинчики.

***

Блинчики уже остыли, а Ромки ещё нет. Проверяю телефон.

Прочитал!

Быстро привожу себя в порядок, надеваю платье, в котором вчера пришла и, сидя за барной стойкой, как Хатико, смотрю на дверь.

Жду.

Стук. Черт, я забыла, что он без ключей. С улыбкой на лице, я бегу открывать. Ромка заходит и не смотрит мне в глаза, а я бросаюсь к нему, обнимаю, прижимаюсь всем телом, но он смотрит куда-то в сторону. Не на меня.

– Я так волновалась, почти не спала! Ты как?

– Угу.

Он убирает мои руки от себя и закрывает, молча, дверь. Ничего не понимаю, что за реакция. Ладно, может устал.

– А я блинчиков напекла тебе к завтраку.

Он равнодушно смотрит на стопку и переводит взгляд на меня.

– Никите отнеси. Он обрадуется.

Он будто воткнул мне что-то острое в сердце, а я растерянно смотрю в глаза:

– Почему ты так со мной разговариваешь? – произношу еле слышно.

– А как, Верон?

Он достаёт из кармана брюк телефон и что-то включает, впихивает мне в руки и уходит в ванную.

А я смотрю на экран: там я и Никита в машине – запись с регистратора. Какой-то дурацкий монтаж. Сердце падает на пол, и, кажется, я слышу треск.

– Но я люблю тебя, Никит! – говорю я в этом фильме, потом вопрос: – Любви хочешь? – Никита кивает, я смотрю на него влюбленными глазами и целую.

Стоп!

Всё не так было!

С ужасом на лице поворачиваюсь в сторону ванной, из которой выходит Ромка. Он промокает лицо и швыряет полотенце на пол.

– Ром, всё не так было! Это всё неправда! Игра!

Хочу подойти, но не получаеется сдвинуться с места.

– Очешуительная игра! Оскар дать? – он скользит по мне презирающим взглядом, ищет изъяны. – А что потом, Верон? Понарошку раздвинула ноги?

– Что? – его слова иглами впиваются в тело. – Ты сам слышишь, что несёшь? Всё не так было, Ром!

– Даже знать не хочу!

Он мечется по кухне, открывает, закрывает дверцы гарнитура, что-то ищет и в итоге берет стакан, наливает воду.

– Это же монтаж, Ром! Ты режиссёр, разве не видно?!

– А, по-моему, очень естественно! Нет?

– Нет! – кричу в ответ.

Его губы кривятся в усмешке. Он делает глоток воды и подходит к стойке, брезгливо смотрит на стопку блинов.

– Там подпись ещё есть! – Ромка взглядом указывает на телефон в моих руках и, невесело усмехнувшись, добавляет: – Прочти!

Но я уже ничего не вижу, буквы расплываются, потому что глаза внезапно застилают слезы.

Вытираю.

Читаю: «Ты проиграл урод! Она теперь моя!»

– Это просто надпись! Всё было не так! – мотаю головой и подхожу к ромке ближе. Прицельно ищу в его глазах понимание. – Мне пришлось, Ром, это сыграть!

– Пришлось?! – он снова усмехается, не верит. – А по-моему, ты просто заигралась. Со мной, с ним, с этой гребанной чайкой! Нахрена, Верон?

Я больше не в силах оправдываться и слушать его обвинения, доказывать, что было всё по-другому.

Нагло глядя ему в глаза, я демонстративно отпускаю его телефон над стойкой. Он громко ударяется о столешницу, звуком запускает мой гнев и отчаяние:

– Да пошёл ты к черту! – скалюсь на него, как волчица. – Пошли вы все, к чёрту, со своей любовью! Ненавижу вас всех!

Хватаю сумку со стула, с дивана телефон и, обуваюсь.

– Блины забери! – буркнув на меня, он отворачивается.

– Я тебе пекла, идиот! Ешь, не обляпайся!

Убегаю прочь из этой уродской квартиры. Все плывет перед глазами, парк с эффектом боке. Ничего не вижу из-за слез.

Останавливаюсь.

Черт, я забыла костюм! Выдыхаю с ветром свою никчемность.

Я должна забрать, чтобы больше не возвращаться, и чтобы у него не было повода меня вернуть.

Не хочу его больше видеть. Никогда!

Распахнув дверь, я ураганом залетаю в квартиру, сметаю помехи на своем пути. Не разуваясь, прямиком в ванную – беру свой костюм, парик, свою щетку. Не смотрю на него, всё равно не вижу. Только размытый силуэт у стойки.

– Диван – неудобный, смени! В машине – намного лучше! – кричу напоследок и хлопаю дверью.

И тут же останавливаюсь, прижимаюсь. Тяжело дышать. Порциями выплевываю воздух, скопившийся в груди и вставший поперек горла.

Что-то ударяется о дверь изнутри и Ромкин крик:

– Сука!

Вот я и рухнула в оркестровую яму.

Глубоко.

По самые гланды!

Плетусь домой почти на автомате, путаясь в мыслях и чувствах. Разве можно одновременно любить и ненавидеть, хотеть побить и обнять. Крепко-крепко.

Люди, как серые пятна, проплывают мимо.

И я, похоже, теперь одна из них.

***

Третьи сутки лежу пластом. Не могу смотреть на еду. Иногда пью, потому что воды во мне почти не осталось. Телефон отключен. Лежу под одеялом – не хочу никого видеть: ни Ромку, ни Фабио, ни наши яркие обои.

Мама разрешила сегодня остаться дома, взамен на обещание быть вечером в порядке.

Я буду.

Позже.

Ещё чуть-чуть. Но сил нет встать.

Глупая, глупая смерть – смерть от любви.

Настойчивый звонок в дверь заставляет всё же подняться. Открываю.

На пороге стоит подруга, в ее руках мое любимое овсяное печенье с шоколадной крошкой. Она делает попытку улыбнуться, глядя на мой разбитый внешний вид.

Запускаю Лену внутрь и тут же бросаюсь обниматься.

Я думала, у меня больше нет слез, но нет.

Её объятия запускают всë по новой. Подруга не выдерживает и заражается от меня водопадным настроением.

– Катастрофа? – она хлюпает носом вместе со мной

– Угу.

Стоя в обнимку, мы несколько минут ревем в коридоре.

– Что случилось, Верон? – она первой успокаивается и отстраняется от меня. – Я не могла дозвониться несколько дней. Пришлось позвонить твоей маме.

–