Японская любовь с оттенком криминала - Елена Анохина
Максим.
Он почти не изменился. Точнее, изменился, но как скала, которую ветер и вода лишь слегка обточили, подчеркнув ее основную, несокрушимую форму. Поседел, стал еще более скупым на движения. Лицо покрыла сеть морщин, но взгляд остался прежним — острым, цепким, мгновенно оценивающим и взвешивающим все вокруг. Он изучал бумаги и лишь на секунду поднял на нее глаза, когда она вошла.
И в этих глазах не дрогнуло ни единой мышцы. Не было ни удивления, ни узнавания, ни любопытства. Абсолютный ноль. Он лишь кивнул на стул перед столом.
— Ольга? Садитесь, пожалуйста.
Голос его был низким, немного хриплым, как и прежде. Он говорил с ней так, как будто видел впервые в жизни. И она, почувствовав ледяную волну адреналина, сыграла по его правилам. Села. Сложила руки на коленях. Лицо — маска профессиональной отстраненности.
Он задавал вопросы. Четкие, конкретные, в лоб. О материалах, о световых решениях для больших пространств, об оптимизации потоков клиентов, о стоимости квадратного метра под ключ в ее исполнении. Она отвечала так же четко, без лишних слов, приводя цифры, примеры, аргументы. Это был танец двух профессионалов, прекрасно знающих свое дело. Никаких намеков на прошлое. Никаких упоминаний о нем.
В конце он откинулся на спинку кожаного кресла. Помолчал, глядя на нее своим тяжелым, неотрывным взглядом.
— Ваше портфолио впечатляет. И подход. Чувствуется школа. И… своя философия. Неожиданно для такого масштаба.
— Большое пространство — это та же маленькая комната, — сказала она, и голос ее не дрогнул. — Просто воздуха больше. И ответственности.
Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.
— Лаконично. Мне нравится. Когда сможете приступить?
Она вышла из кабинета с контрактом в сумке. Руки у нее слегка дрожали. Она спустилась на первый этаж, вышла на улицу и, прислонившись к холодной гранитной стене, сделала несколько глубоких вдохов. Ветр с залива ударил ей в лицо, и он пах теперь не свободой, а вызовом.
Работа закипела. Она погрузилась в нее с головой, с той самой яростью, что была ей свойственна в прошлой жизни, но теперь очищенной от страха и тщеславия. Она была просто первоклассным специалистом, делающим свою работу. Максим был идеальным начальником — требовательным, но справедливым, ценящим результат выше пустой болтовни. Они общались исключительно по делу. Сухо, профессионально, уважительно.
Иногда, краем глаза, она замечала, как он наблюдает за ней. Не как мужчина за женщиной, а как старый волк за молодым, но перспективным хищником. В его взгляде читалось одобрение. И еще что-то… что-то, что она не могла понять. Какую-то тайную мысль.
Ее проект был принят на ура. Новый выставочный зал, с его светлыми пространствами, умным светом, зонами отдыха из натурального камня и дерева, стал визитной карточкой компании. Клиенты задерживались там дольше, продажи выросли. Максим как-то раз, проходя мимо, бросил ей скупое: — Хорошая работа. — Для него это было равно восторженной овации.
Прошел почти год их странного, молчаливого сотрудничества. Однажды она зашла к нему в кабинет подписать договор на еще один проект — дизайн сервисной зоны. Он подписал свои экземпляры, она — свои. Воздух в кабинете был наполнен тишиной, прерываемой лишь скрипом его пера.
И тогда он, не поднимая глаз, медленно, словно взвешивая каждое слово, произнес:
— Знаете, Ольга, у нас здесь есть один миноритарный акционер. Человек, который вложился в бизнес на самом старте, когда это была еще пара гаражей и идея. — Он отложил ручку и наконец посмотрел на нее. Его взгляд был непроницаемым. — Он всегда интересовался вашей работой. Каждый ваш проект я отправлял ему на одобрение. Он всегда отвечал одно и то же. Говорит, у вас… исключительный вкус. Чувство пространства.
Ольга замерла. В ушах зазвенела тишина, внезапно ставшая оглушительной. Она перестала дышать. Весь кабинет, вся эта блестящая, дорогая уверенность поплыли перед глазами, как мираж. Она сжала пальцы, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания.
Максим выдержал паузу, дав ей время понять. Понять все. И добавил, уже глядя в окно, на сверкающую под солнцем бухту, на могучий пролет моста:
— Он скоро выходит. Через пару месяцев. И… хотел бы познакомиться. Лично.
Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Они не требовали ответа. Они просто были. Констатация факта. Приговор. Или приглашение?
Ольга не помнила, как вышла из кабинета. Она шла по коридору, и ноги были ватными. Она не видела блестящих полов, не слышала приветствий секретарш. Перед глазами стояло одно: его лицо. Не то, что она помнила — жестокое, властное, искаженное страстью или гневом. А какое-то другое. Незнакомое. Лицо человека, который пять лет следил за каждым ее шагом, оценивал каждую ее линию, каждый выбранный ею оттенок краски. Который ждал.
Глава 35
Ярослав
Время в тюрьме не течет. Оно выцвело, как старый, застиранный хлопок, и растянулось в бесконечную, серую ленту, где один день был неотличим от другого. Оно измерялось не часами или неделями, а скрипом дверей, перекличками, шагами надзирателей в коридоре и мерным, навязчивым тиканьем часов в кабинете начальника отряда, куда его иногда вызывали.
Первые месяцы были самыми тяжелыми. Не из-за быта — к спартанским условиям он привык еще в молодости, да и статус и деньги, даже здесь, обеспечивали ему относительный комфорт. Тяжело было смириться с бесполезностью. Его мозг, привыкший решать десятки задач одновременно, управлять потоками, принимать решения, оказался в вакууме. Он был похож на мощный процессор, которому оставили только одну функцию — считать секунды до отбоя и до подъема.
Он читал. Запоем, без разбора. От классики, которую презирал в юности за ее ненужную чувственность, до учебников по квантовой физике. Чтение было единственным способом сбежать от четырех стен, обшарпанных до блеска прикосновениями тысяч таких же, как он, заключенных.
Именно в библиотеке, в пыльном углу, он наткнулся на томик Булгакова. «Мастер и Маргарита». Книга была старой, зачитанной до дыр, с пометками на полях. Он провел пальцами по буквам, словно пытаясь через бумагу прикоснуться к ней, к тому времени, когда точно такую же книгу она читала, находясь в его доме. Он представил ее, сидящей у окна, с этой книгой на коленях. Это была самая жестокая пытка — знать, что он был так близко к ней в пространстве и так бесконечно далек в ее мыслях.
Он прочел книгу за одну ночь. Потом перечитал. И тогда его впервые посетила мысль, сумасшедшая
