Следы на стекле - Олич Кода
Будто через силу, она поднимает на меня глаза, полные, мать их, недоверия! Я ей никто, она меня не знает. Она боится меня, как чужого. Я и есть для неё чужой.
— А почему я должен что-то объяснять? — так же холодно бросаю я. Зачерпываю из сахарницы сразу горстку кусочков и принимаюсь ставить их друг на друга, стараясь не шатать стол. — Она же твоя дочь, не моя. Ты за неё отвечаешь.
— Она твоя сестра, Алекс! И ты тоже отвечаешь за неё! Тем более, что была она здесь, с тобой, о чём ты почему-то сам нам сообщить не удосужился!
— А-а, так я должен был сообщить? Извините, не знал… Можно уточнить, с какого момента я обязан был отчитываться перед вами за события, происходящие в моей жизни? — Кидаю на неё короткий взгляд и возвращаюсь к сахарнице, столу и башне, с каждой новой фразой всё выше возводя её. — С первой двойки?.. Может быть, с подхваченной в детском садике ветрянки?.. Или со сломанной в третьем классе ноги? Когда я должен был позвонить, мам? — Кладу последний, как мне кажется, устойчивый кирпичик.
Башня шатается, но стоит. А прямо за ней влажные глаза матушки.
— Я не прошу тебя отчитываться за себя, Алекс, — почти умоляет она, — но Николина…
— Но Николина же твой ребёнок, — договариваю за неё.
— Ты тоже мой… — Голос её срывается, она на время замолкает. — Господи, я думала, ты простил давно, — шепчет разочарованно. — Ты говорил, что простил.
— Я простил, — шепчу тоже.
И выгребаю из сахарницы последний кусочек.
Будет чудо, если эта башня устоит…
— …Просто... если вы так ждёте от меня ответственности за Ляльку, вы должны доверять мне. По-другому никак.
Чуда не случается.
Сахар разлетается по столу и полу.
Глава 31
Женя
Я хотела отлежаться на выходных, но не вышло. Началась новая учебная неделя, а меня всё ещё изнуряют температура и кашель. Обеспокоенный моим пятничным прогулом Артём где-то нарыл мой номер телефона и за то время, что я валялась в бреду, успел накатать мне шестнадцать сообщений. Причём, не по ватсапу.
Мы стали переписываться. В основном, о моём здоровье и школьных делах. А вчера он признался, что скучает по мне. Я едва не ответила, что тоже скучаю, но, подумав, удалила сообщение.
В груди притаилось отвратительное чувство, названия которому ещё, наверное, не придумали. Будто я делаю что-то неправильное, грешное. Это чувство топит меня, всё глубже и глубже утягивая в болото очередной моей депрессии, из которой самостоятельно, боюсь, уже не выбраться.
Сегодня, кажется, вторник, до Наташиного дня рождения, куда пойти я теперь не имею никакого морального права, всего четыре дня. О том, какие сейчас между ней и Тёмой отношения, я понятия не имею. У него спросить не могу. Я вообще ничего не могу пока, просто плыву по течению…
* * *
Болезнь размыла границы между сном и явью. Я не замечаю, как просыпаюсь и снова проваливаюсь в забытьё, не понимаю, который сейчас час и плохо помню свои мысли.
Но одну из них я хорошо запомнила.
Она пробралась в мою гудящую голову в субботу. Словно долгожданное прозрение.
В очередной раз распахнув глаза, я наткнулась взглядом на единорожку, которую выиграл для меня Артём. Она была на окне, в ряду с другими подобными игрушками, подаренными маме дядей Витей.
И тут я подумала, что зря я раньше так пренебрежительно к ним относилась. Ведь наверняка дядя Витя точно так же хотел порадовать маму, как Артём меня. И, может быть, эти игрушки для неё ценны, а она, возможно, много значит для дяди Вити.
Если бы я только догадывалась, насколько ошибалась...
* * *
— У тебя такая нежная кожа…
Снова очнувшись от прикосновения, я не сразу различаю чей-то шёпот у себя над ухом. Но спустя мгновение всё моё тело мгновенно парализует от ужаса.
Чувства обостряются, в тёмном силуэте над собой я распознаю очертания дяди Вити. От запаха его плоти и близкого дыхания тошнит, я хочу вскрикнуть, но потная шершавая ладонь зажимает мне рот, а губы снова касаются мочки уха.
— Не ори, дура, не пугай мать. Будешь лежать тихо — ничего плохого тебе не сделаю.
Но тут вдруг щёлкает выключатель, загорается свет, и Витя подскакивает с дивана, как ошпаренный.
В одних трусах! Он в одних трусах!
— Что случилось? — спрашивает застывшая в дверях, хмурая, сонная мама.
— Она стонала во сне, — спешит объясниться застуканный на месте извращенец. — Я подошёл проверить температуру…
— Он трогал меня, мам! — судорожно перебиваю я, ещё сильнее ужасаясь от его вранья, такого наглого и подготовленного. Поспешно сажусь в постели, натягиваю повыше одеяло и пытаюсь справиться с овладевшим мною до кончиков ногтей тремором. — Он меня трогал, мама!!!
— Ну конечно, я тебя трогал, я проверял температуру.
— Нет, это неправда! Он говорил, что у меня нежная кожа, мам!
Я с мольбой смотрю на маму, у меня сердце трепыхается где-то в горле, пересохшие и потрескавшиеся от жара губы дрожат, а мама… моя мама мне, похоже, не верит!
— Не выдумывай, Женя! — обрубает она. — Ты наверняка что-то перепутала!
— Ничего я не путала! Он трогал мою ногу!
— Ооо, ну это уже перебор! — грозно возмущается дядя Витя. — Я понимаю, в бреду может всякое привидеться, но чтоб такое…
— Ничего мне не привиделось, ты врёшь! — нападаю я на него, едва не соскочив с постели, но вовремя вспоминаю, что практически раздета.
Но Мама с Витей словно не слышат меня.
— Зачем ты вообще пошёл в её комнату?!
— Я же говорю, проверить, как там!
— Надо было меня разбудить!
— Я не хотел тебя будить, тебе же вставать рано, сама жаловалась! И вообще, с хрена ли ты орёшь на меня, ты что, хочешь сказать, ты ей веришь?! Может, ты думаешь, я правда к ней приставал?!
— Приставал, мам, он приставал! — снова подключаюсь я. — Он меня лапал!
— Замолчи, Женя! — прикривает на меня мама. — Дай взрослым разобраться!
— Нет, ты это слышишь?! Она серьёзно свои фантазии за действительность принимает!
— Зачем ты заходил к ней?!
— Сказал же, температуру проверить, дура ты, что ли! Я ещё чё, оправдываться перед вами должен?! Вы совсем, что ли, Васюковы, попутали?! Перекрытые, да?! У одной паранойя, что я на её дочь слюни пускаю, у второй, что домогаюсь! Да вам в лечебницу самим пора, обеим! Пригрел, сск, ненормальных на свою голову!..
Взбешённый дядя Витя всё порывается уйти, мама
