Крушение и Разруха - Октавиа Найтли
— Теперь о твоем отце … Титане, — быстро поправляет он, и я понимаю, почему слово “отец” было для него как кислота на языке.
Я поднимаю голову, чтобы посмотреть, что это за странный звук доносится снаружи.
Что это такое?
Иезекииль следит за моим взглядом, и его алые губы растягиваются в самой широкой улыбке, которую я когда-либо видела.
— Ты не могла такое видеть, — говорит он, все еще торжествующе ухмыляясь, и крепко обнимает меня, но не настолько, чтобы причинить боль, и я прижимаюсь к нему, пока мы наблюдаем, как чудовищная машиноподобная штука парит над водой. Там люди, много людей, стоят снаружи и смотрят на странное здание в океане.
— Это лодка, детка, больше похожая на корабль, вроде того, о котором я тебе рассказывал, — объясняет он, и я чувствую себя глупо. Мои щеки вспыхивают от смущения, потому что, когда он упомянул, что взорвал корабль, я представила себе нечто похожее на дугу, и это совсем не было похоже на корабль снаружи. — А вон те штуки, — он указывает на больших, громогласных черных птиц в небе. — Это вертолеты. Они-то, что поможет нам выбраться отсюда. А там, внизу, малыш, Титан, — говорит он.
Его голос звучит по-другому. Он звучит свободно, как будто с его плеч свалился огромный груз.
— Он пришел за тобой, — говорю я с благоговением. Иезекииль поворачивается ко мне, и мне кажется, его глаза наполняются слезами радости.
— Нет, Маленькая Сирена. Он пришел за тобой.
Глава 26
Иезекииль
Сильный ветер толкает и теребит мое усталое, истекающее кровью тело, и я крепче сжимаю свою девочку в объятиях, пока иду вдоль причала туда, где стоит Титан, осматривая тела в поисках знакомых признаков. Если бы я знал, ради чего все это затевалось, как много это на самом деле значило для него, то, возможно, все сложилось бы немного по-другому.
Женщины и дети сейчас завернуты в одеяла, а медики «Титана», одетые в черную форму мафиози, обрабатывают их раны.
Мои собственные раны непрерывно пульсируют, распространяя боль по всему телу с каждым моим шагом.
Я забываю об этом.
Не я один почти умер.
Глаза Эрли расширяются, когда она видит открывшуюся перед нами сцену.
— Кто все эти люди? — шепчет она, глядя вверх из моих объятий, и в ее пленительных сине-зеленых глазах плавает удивление.
Завораживающе и гипнотизирующе.
У нее такие глаза, в которых такой мужчина, как я, мог бы потеряться, и знаете что? Я так и сделал. Под ними темные круги от усталости, боли и потери крови, но я никогда не видел никого или ничего более впечатляющего, чем она. Крошечные фиолетовые прожилки, похожие на линии на карте, прочерчены на ее почти прозрачной коже, скрытой под темно-красной кровью, принадлежащей ее обидчику.
Несмотря на убийство священника, Эрли не запятнана смертью, как я.
Ее сердце остается чистым и добрым, и ничто, ни убийство, ни бойня, не может изменить этого в ней.
Хотел бы я сказать то же самое.
Правда в том, что моя душа была проклята давным-давно. Смерть и беззаконие очернили меня еще до того, как я узнал, что значит грешить. Я только хотел бы быть хотя бы наполовину таким же невинным, как она, во всем этом.
Именно неослабевающая доброта Эрли привлекла меня к ней. Не для того, чтобы сломить ее и, уж конечно, не для того, чтобы причинить ей боль. Но чтобы сохранить ее.
Она была моей путеводной звездой. Солнечным лучом в темном, зловещем шторме, которым является мой измученный, встревоженный разум.
И нет другого места, где я бы предпочел оказаться, кроме как в этом священном месте, нашем священном месте, где мы вместе прячемся в тени.
Вот где мы оживаем.
Где-то между ночью и днем. Как огонь, разгорающийся над морем, борющийся с волнами. Две половины, противоположные одна другой, но каким-то образом соединенные, прекрасны.
Вот каково это — быть с моей Сиреной.
Эта женщина сильнее всех, кого я когда-либо встречал, включая меня самого. Она уже дважды спасла мне жизнь, а около часа назад ее пригвоздили к гребаному кресту ладонями и ступнями. Я напоминаю себе, что она в безопасности, и этот кусок дерьма священник и другие гребаные придурки больше не смогут причинить ей вреда.
Я смотрю на нее сверху вниз, а она смотрит на меня в ответ, словно я подвесил луну на ее самом темном небе. В ее глазах светятся тысячи вопросов, и я клянусь отвечать на каждый из них до самой смерти.
— Их спасают, этих людей. Они тоже были здесь пленниками. Их заперли в соборе. Остальные, те, кого ты видишь в черном, работают со мной. И вон тот мужчина, — я киваю в сторону высокой фигуры, стоящей в стороне, пока мы медленно приближаемся к тому месту, где он стоит, все еще высматривая кого-то в толпе.
Я знаю, кто этот кто-то.
— Этот человек — Титан Кинг, — шепчу я, ее глаза расширяются, рот слегка приоткрывается, когда она поворачивает голову и впервые изучает его, моего босса, своего биологического отца.
Титан поворачивается, обводя взглядом множество лиц, пока они не останавливаются на мне. Я крепко обнимаю Эрли, ожидая, когда его зеленые, усталые глаза встретятся с моими. Они расширяются, когда я понимаю, что мужчина, с головы до ног покрытый кровью, — это я, затем он переключает свое внимание на женщину, которую я держу в своих объятиях, на мою сирену.
Я наблюдаю, как дыхание покидает его, самого безжалостного и жестокого человека, которого я знаю, и он падает на колени у наших ног, с недоверием глядя на Эрли.
— Шар-шарлотта? — задыхается он, его голос такой же надломленный, каким он выглядит.
В нем нет и следа того человека, которого я так хорошо знал за последние восемнадцать лет. Это человек, который не может найти себя, в вечной погоне, подпитываемой бесконечной, непреодолимой душевной болью и горем.
Его пресловутая, жесткая внешность забыта.
Эрли пристально смотрит мне в глаза, безмолвно давая понять, что она пока не готова с ним разговаривать. Титану просто придется привыкнуть к этому, потому что моей девочке не нужно ни с кем разговаривать, если она сама этого не захочет. И когда она будет готова, я буду сопровождать ее на каждом шагу.
— Сэр, это ваша дочь, — говорю
