Без права на ошибку. Том 2 - Рене Эсель

вибрирующими струнами. Наматываются на невидимый валик и гудят от напряжения.

И болезненно скрипят, когда Олег, погруженный в свои мысли, отрицательно машет головой. Один раз, словно стряхивает надоедливое наваждение. Мираж в пустыне.

Если долго кричать «волки»…

Буря в его глазах успокаивается, а все блики света поглощают обсидиановые зрачки.

— Я такой, Лен, — хмыкает и очерчивает пальцами выступающую скулу. — Ты знаешь.

— Не правда, — протестующе отклоняюсь и перехватываю горячую ладонь.

Мой голос почти не слышно. Он переполнен волнением, что жалит кончик языка. Сковывает голосовые связки невидимыми нитями.

— Ты добрый, нежный и чуткий, — шепчу в отрешенное лицо, надеясь быть услышанной. — Веселый, вредный и легкий, Олег. Иногда до ужаса душный, всегда очаровательно напористый и целеустремленный. Именно в такого тебя я влюбилась много лет назад. Ты не тиран.

— Конечно-о, — тянет Олег, а остаток кислорода рывком выходит из легких.

Ничего не «конечно». Я морщусь, потому что мутная влага жжет уставшие веки. Нежное касание к моей коже сменяется рывком. Жесткие пальцы сжимают подбородок и тянут вверх, а я только сильнее смыкаю веки.

— Лена, я буду контролировать, запирать, не пускать, требовать, — плюет в лицо, пока я кусаю истерзанные изнутри щеки. — Ни черта не работает твоя терапия. Я живу в аду наблюдая за тем, как ты отдаляешься. И чем ты дальше — тем я злее.

— Давай не будем столь категоричны…

— Я без ума от тебя, — горькая усмешка сквозит в голосе, а большой палец цепляет мою губу. — Мне кишки выворачивает, когда я думаю, что все кончится.

— Олег… — предпринимаю новую попытку остановить несущийся не туда поток, но безуспешно.

— Без чувств не получается, любимая. Сам просил, знаю, — горячей лоб соприкасается с моим.

Он покрыт испариной. Тревожной, прохладной. По-моему Олег дрожит. Или я. Не разобрать. Сердце гулко бьет в ребра, открывая сосущую черную дыру в никуда.

Его пальцы с силой сжимаются на бедрах, а я испуганно замираю. На короткую секунду мне кажется, что он и правда меня раздавит. Но проходит целых пять минут, и я все еще цела.

— Олег, — шепчу, цепляясь за короткие волосы. Трусь носом о его щеку, успокаивающе поглаживую. — Ну не умею я так жить, ты знаешь. Я не могу отказаться от своей жизни ради твоей. Мне похоронить себя в этих стенах?

— Отлично. Жить со мной равно «похоронить» себя, — яростно рычит, а я едва удерживаю тонкую нить спокойствия.

— Ты меня не слышишь.

— Да неужели, — зло скрипит зубами.

— Тебе самому приятно думать, что я здесь только потому что у тебя сила? — вскрикиваю, предпринимая последнюю попытку. — Ты какого обо мне мнения, Олег?

— Какого заслужила, — яростно выплевывает в лицо, выбивая едва образовавшуюся под ногами почву.

Хватаю ртом воздух, как выброшенная на сушу рыба. Вибрация струн достигает предела. Огненная пощечина обжигает ладонь и звоном отражается от высоких стен в повисшей тишине.

Меня трясет. Губы дрожат, а из уголков глаз выкатываются слезы поражения.

У нас никогда ничего не получится.

— Лен, поздно уже. Я пойду домой, наверное, — тихонько раздается из центра гостинной.

Мы синхронно смотрим в сторону побледневшей Кати. Она мнется посреди комнаты, отводит взгляд, пока я спрыгиваю на пол и обхожу замершего Олега.

Краем глаза вижу, как он трет пораженную кожу.

— Я провожу тебя, — улыбаюсь и утираю выступившие слезы. — Одевайся. Цветы не забудь, Олег Константинович сегодня решил нам сделать приятное.

— Спасибо, — бормочет она, а Олег рассеянно кивает.

Глава 48

— Он занимается? — Лазарев придирчиво разглядывает новый рисунок.

Его взгляд цепляется за каждую деталь. Бровь сведены, а губы плотно сжаты, несмотря на выступающие на щеках ямочки. Потому что это особенный рисунок.

Сегодня я принесла Лазареву бумагу. Попросила Кирюшу нарисовать папу, когда мы с Олегом поехали к Ане. Помогать упаковывать вещи. Она нашла какой-то очень крутой денежный проект и теперь переехала в съемную квартиру.

Что оказалось крайне прекрасным моментом для меня с Олегом в связи с нашими напряженными отношениями.

Хотя последние две недели прошли достаточно тихо, меня не покидало чувство приближающегося грома. Похожий на грозовое облако Олег рисковал взорваться в любой момент. Может быть поэтому я отказалась от оффлайн проектов в пользу удаленных и значительно разгрузила свой график.

И именно из-за этого, узнав о переезде, чуть ли не вытолкала его из дома к Ане. Если с его дурной головой кто-то и мог помочь разобраться, то только боевая подруга. Я специально отправила их вниз одних с вещами, ну и решила убить двух зайцев сразу.

Кирюша не долго сопротивлялся, хоть и строил серьезную мордочку, подобно своему отцу сейчас. Воспользовавшись суматохой, он принялся за дело, а после сразу протянул мне бережно сложенный лист.

«Фкажи, фто я его жду».

— Сейчас нет, — пожимаю плечами, на автомате перебирая отросшие пряди на затылке Лазарева.

— Нужно, — кивает мыслям, разглаживая теплую пастель по белоснежной странице. — Видишь, какие штрихи? Уверенные, четкие, без нажима. Ему всего четыре, а рука уже набита. Никаких рваных полос или грязи. Материал выбрал сложный, но не наляпал нигде. У Кирюши талант.

— Вот сам с ним и будешь заниматься.

— Меня не достаточно, — грустно улыбается, растирая между пальцев налипший желтый пигмент, и откладывает рисунок в сторону. — Я же самоучка. Сам половины не знаю.

— Все ты знаешь, мажорчик, не прибедняйся, — шутливо толкаю в плечо. — Помню, в садике еще мозг весь выносил своими кипами с вырезками из журналов. Ты читать по-моему тогда научился раньше всех только для того, чтобы живопись изучать.

— Ну тогда меня мама учила…

— А Кирюшу научит папа.

Тянусь забрать расправленный в стороне лист, но Лазарев не дает. Перехватывает руку и нервно сжимает. Я дергаюсь от непривычного резкого движения и кошусь на лежащую рядом тревожную кнопку. Пальцы сковывают сильнее, и мой взгляд в панике пересекается с его. Замираю.

Аквамариновые омуты, ясные, как-никогда, наполнены неподдельным страхом. Он морщится, но не отводит взгляд, а я с облегчением выдыхаю.

— Ты думаешь, я справлюсь? — шепчет Лазарев.

Если бы ты знал, как сейчас похож на собственного сына.

Замерший, нерешительный. Перед чем-то желанным, но таким пугающе неизвестным. Уязвимый, но при этом сильный, как никогда.

— Я не знаю, как быть хорошим отцом, — нервно улыбается, пока я успокаивающе глажу трясущиеся пальцы. — Понятия не имею, как выглядят здоровые родительские отношения. Я же искалечу ему психику. Если уже не искалечил.

Он отпускает мою руку. Трет лоб до красноты. Чешет щеки. Движения хаотичные и нервные. Его страх очень знаком.

Поэтому я хватаю его лицо и заставляю смотреть на меня.

— Лазарев. Ты не станешь таким,