Измена. Не знала только я - Аника Зарян
Глава 2
Дома застаю Умиду. Она убирается у меня дважды в неделю с тех пор, как у меня перестало хватать на это сил. Не помню, по какому графику.
Понедельник, пятница?.. Всё это для меня давно слилось в один долгий, нескончаемый поток, где не имеют значения ни день недели, ни время суток
— Какой сегодня день? — спрашиваю её, проходя в гостиную.
На вид ей лет двадцать-двадцать пять.
Умида стоит посреди гостиной на дорогом дизайнерском ковре с выключенным пылесосом и с повязанными пестрым платком волосами. Смотрит на меня, как на призрака.
— Читверг, — отвечает, почему-то пожимая плечом.
— А ты по четвергам приходишь, да?
— По-разному, — щебечет девушка. — Как позовут, так и прихожу.
— А я тебя звала, да? — я не издеваюсь над бедняжкой. Я правда не помню.
— Нет, меня не ви зовёте, меня ВитАндреевна зовет.
— ВитАндреевна? — переспрашиваю, подойдя к краю лестницы. Хочу подняться к себе, прилечь, поспать, пока никого нет.
— Волошина ВитАндреевна, — удивленно округляет глаза, хотя я с опозданием, но всё же сама догадываюсь, что это она о моей Виолетте. — Она такая заботливая! Все спрашивает, как у вас дома, все ли чисто, не тяжело ли вам. Переживает за вас.
Умида — её работница. Начала ходить ко мне незадолго до того, как маму ударил второй инсульт, после которого та окончательно слегла.
— Да, — говорю вслух, а окончание фразы уже произношу в уме: «Она такая...»
В комнате даже не раздеваюсь — прямо в одежде падаю на застеленную кровать и отключаюсь. И мне не мешают ни звуки пылесоса, ни привычная болтовня Умиды с роднёй по громкой связи. Я всего этого просто не слышу.
Я проваливаюсь в тяжелый сон без сновидений, как в черную бездну.
Не спасительный, не дающий сил — просто выключающий меня из реальности.
Меня будит тишина. Давящая, абсолютная. Пылесос умолк. Значит, Умида уже ушла.
Я лежу и не двигаюсь, слушая эту тишину. Она густая, гнетущая, и в ней так же трудно дышать. С трудом перекатываюсь на кровати и заставляю себя встать. Спускаюсь в гостиную.
В доме идеально чисто. Пахнет лимоном и сандалом. Иду на кухню — на столешнице — крафтовые пакеты с логотипом ресторана. А в них контейнеры с едой. Потому что ни готовить, ни заказывать готовое доставкой у меня тоже нет сил.
Но еда в моем доме есть всегда.
И это тоже Виолетта постаралась. Мысли плывут медленно, вязко, как в сиропе.
«Она такая заботливая...»
Да. Заботливая. Она думает обо всем. О моих родных. О моем душевном состоянии. О чистоте моего дома. Она юдержит на своих плечах мой разрушающийся мир, пока я не могу.
Чувство вины снова расползается по телу, концентрируясь тупой, уже привычной болью в солнечном сплетении. Я обуза. Для мужа, для дочери и даже для своего психотерапевта, которой приходится нанимать мне уборщицу. Тут же отмахиваюсь: Вита не мой врач, она моя подруга. Я бы поступила так же, если бы...
— Мамуль, я дома. — слышится вдруг из прихожей. Пока выхожу из кухни, Света уже летит вверх по лестнице на второй этаж, так что я вижу лишь её светлые локоны и серый рюкзак, висящий на сгибе локтя.
Иду следом.
— Зайка, а где был рюкзак? — спрашиваю в спину.
В школе оставила, представляешь, — тараторит дочь, залетает в комнату, поворачивается ко мне и, придерживая дверь, виновато пожимает плечами.
Бывает...
Смотрю на Свету и понимаю, как я по ней соскучилась.
— Внимательнее в следующий раз, — тянусь рукой к её щеке, но не успеваю — она разворачивается, дверь захлопывается, неприятно стукнув мне по костяшкам. По кисти волной расползается боль.
Я стою перед закрытой дверью комнаты дочери, потирая ушибленные пальцы. Я не стучу, не хочу нарушать ее границы.
Ее мир кажется сейчас единственным чистым и незапятнанным болью — хочу, чтобы так и оставалось.
На подкорке понимаю, что атмосфера в доме нездоровая, но мне не хватает ни сил, ни воли что-то с этим делать. Какая-то полнейшая апатия накрыла меня и не отпускает, как бы я этого не хотела.
Да, это жизнь.
Да, люди болеют.
Даже самые любимые люди, без которых сложно представить эту жизнь. И на этот раз у нас было достаточно времени, чтобы принять неизбежность необратимой потери. Но боль от этого не меньше. Горе от этого не меньше. Скорбь, черт бы её побрал, от этого не меньше!
И с этими мыслями я пытаюсь примириться.
Тошно от самой себя. Нельзя так.
Знаю, как нужно.
А как добиться этого — не знаю.
Спускаюсь на кухню, чтобы перекусить. Рассматриваю содержимое пакетов с едой. Всё утонченное, деликатное, как и сама Виолетта. Всё подписано: обед, ужин, перекус. Все сбалансировано.
И всё какое-то бездушное.
Не хочу.
Вспоминаю, как мама учила меня готовить. Как мы с Димой летели на запах, забывая об играх, чтобы поскорее начать уплетать мамины тефтели с воздушным картофельным пюре на сливках.
Память накрывает с такой силой, что я прислоняюсь к холодной дверце холодильника, чтобы удержаться на ногах. Я снова маленькая, стою на табуретке на маминой кухне. Она направляет мои руки, учит месить фарш с луком и хлебом. «Главное — любовь, Верунь. Без этого любое блюдо — безвкусное».
Наверное, именно этого мне не хватает во всех этих идеальных контейнерах.
Достаю сотейник, кастрюли, включаю плиту. Звук шипящего масла кажется самым громким и живым звуком в этом доме за последние месяцы.
Я размораживаю, мешаю фарш, чищу и нарезаю лук, картошку. Делаю все неторопливо, как в замедленной съемке. Но я делаю это сама. И в этот момент я будто снова чувствую себя живой. Той, что была раньше. Веселой, активной, деятельной.
Света забегает и тут же замирает на пороге кухни, замечая меня у плиты. Ее глаза округляются от изумления.
— О! А что это? Мы что, сами готовим? — в ее голосе мелькает неподдельное, почти детское удивление. — А что, Вита сегодня ничего не прислала?
Простой, казалось бы, вопрос комом застревает в горле. Видимо, для дочки стало нормой, что о нас заботится кто-то другой.
— Прислала, — тихо говорю я, накрывая крышкой сотейник. — Но я захотела сегодня приготовить ужин сама.
Света пожимает плечами и уносится к себе, снова уткнувшись в телефон. Ее интерес иссяк так же быстро, как и появился.
Чуть позже приходит Дима.
— Вер? Я дома! — раздается из прихожей его голос.
Лязг ключей.
Приглушенный стук дверцы обувницы.
Замираю, прислушиваясь к знакомым звукам...
— Ух, а что это так пахнет? — он заходит на кухню, снимая на ходу
