Истинный север - Александра Бэнкс

школы, именно об этом она говорит.

Я всё это время дрейфовал.

Затерянный в открытом море.

Да, я с головой ушёл в работу, в восстановление семейного дела, чтобы купить это ранчо. Но с тех пор, как достиг этой цели, фокус куда-то исчез. Будто всё это время я пытался компенсировать то, что потерял десять лет назад. Как будто получил утешительный приз.

И вот теперь у меня есть ранчо, и я понимаю, каким огромным и одиноким будет всё это, если делать всё одному.

Машину трясёт — она налетает на выбоину. Мама ахает, сжимая руль так, что костяшки побелели.

— На следующем повороте сверни налево и сразу вправо. Поедем домой.

Она улыбается и поднимает руку ко лбу в неловком приветствии. Я усмехаюсь. Никогда раньше между матерью и сыном не было такой связи. Я клянусь, единственным светлым пятном — а оно всегда есть, я в это верю — в той ужасной жизни, что мы вели в доме старика, стало то, что она сделала нас с мамой по-настоящему близкими. Ничто не сравнится с той преданностью, которую мама чувствует ко мне.

И я — к ней.

Но стоит этой мысли прозвучать в моей голове и я уже лгу.

Потому что есть ещё одна женщина, без которой я не могу жить.

А её в этом грузовике нет.

Среда. Лу вернулась. Я встречаю её у подъезда — она с охапкой продуктов для мамы, чтобы та могла сотворить из них очередной кулинарный шедевр, и с самой красивой улыбкой, что я когда-либо видел. А вот у меня нет времени задерживаться. В полдень в Грейт-Фолсе распродажа. Если мы хотим, чтобы это ранчо протянуло хотя бы следующие двенадцать месяцев, нам нужны племенные животные.

Как минимум пара грузовиков с ними.

Машу маме через окно и надеваю шляпу.

— Ты не останешься? — спрашивает Луиза, и разочарование мгновенно отражается на её лице.

— Мне надо успеть на распродажу в Грейт-Фолсе. Увидимся позже.

— А, ну конечно, — она улыбается, но не по-настоящему.

Дорога до Грейт-Фолса занимает полтора часа. Всё это время я прокручиваю в голове мамины слова с того самого урока вождения на прошлой неделе. Впервые в жизни я позволил себе мечтать по-крупному. Не просто о прибыльном ранчо. Может, об инвестициях. Других источниках дохода. Люди ведь делают это. Если удастся сделать первые десять лет успешными — появится капитал.

Сегодня я трачу последние деньги с продажи земельных паёв. То немногое, что берег как заначку на всякий случай.

Думаю вложиться вполовину: часть — в скот, часть — в первоначальный взнос на инвестиции.

Эта мысль зажигает что-то внутри меня. Надежда и волнение распирают грудь.

Вот чёрт.

Льюисттаун — не самая крупная ярмарка, это точно. Но в городе большинство мелких бизнесов приносят прибыль. Или, по крайней мере, их владельцы так говорят. Дорога пролетает быстро. На месте меня уже ждёт Нед — опершись на ворота скотного двора, он скручивает самокрутку.

— Тебе бы завязать с этим делом, дружище, — говорю я вместо приветствия.

Он выпускает облачко дыма в сторону и улыбается.

— Надеялся, что ты приедешь, Гарри.

— А как же. Нельзя тебе одному разбирать весь хороший скот.

Он поворачивается и идёт к воротам, я следую за ним. До этого я бывал только на мелких рынках Льюисттауна, для покупки участков.

— Да брось, я только перевозкой занимаюсь. Работать люблю, а вот стресс из-за собственного ранчо — нет.

— Вот как.

— На твоём старом участке тебе и без того хватит хлопот. Если что — зови, я помогу.

— Учту. Может, к перегону пригодишься.

Он улыбается, и мы заходим в здание торгов. В центре — круглая, огороженная арена, вокруг неё — ряды скамеек, как мини-трибуна для покупателей. Рядом с воротами, через которые входит скот, — приподнятая платформа, на ней стоят двое мужчин, что-то обсуждают, уткнувшись в планшет.

Внутри гудит разговор. Повсюду — фермеры, жмут друг другу руки, смеются.

— Оживлённо, Нед.

Он кивает, усаживается на скамью и закручивает новую самокрутку.

— Ага. Но это ничто по сравнению с весенними распродажами всех пород. Тогда машину негде припарковать.

Я сажусь рядом и с трудом представляю, как это место может быть забито под завязку заводчиками. Вот бы увидеть. Аукционист объявляет начало торгов, и зал мгновенно замирает, хоть иголку роняй. Затем по влажной земле слышатся копыта.

На арену выходит табун — двадцать или около того молодых рыжих тёлок. Молоток взлетает, и аукционист срывается в характерную речь, в которой я едва разбираю слова. Ничего общего с той продажей, где я покупал ранчо. Я оглядываю толпу, наблюдаю, как она реагирует, какие лица у покупателей. Нед подталкивает меня плечом.

— Никто никогда не хочет брать первый лот. Если хочешь сэкономить — вот твой шанс.

— По чём они сейчас?

— Пока цена низкая, невыгодно продавать.

— Значит, мне на руку?

— Ага.

Я поднимаю карточку. Аукционист сразу на меня показывает. Ещё несколько покупателей тоже поднимают свои. Цена чуть поднимается.

Второй аукционист сканирует толпу.

— Кто даст пятьдесят? Пятьдесят кто даст?

Я снова поднимаю карточку. Пятьдесят центов за фунт. При весе каждой тёлки — около 225 килограммов — это только четверть моего бюджета. Жду, пока зал затихнет, и тогда добавляю ещё.

— Пятьдесят, покупатель пять-восемь-три-девять! Продано!

Молоток стучит ещё раз. Двое всадников въезжают на арену и гонят табун обратно за ворота.

— Видишь? Легкотня, — говорит Нед, откидываясь на спинку.

— Мне ещё нужно восемьдесят голов. И несколько быков.

— Надо было места получше занять. Ты надолго здесь, Гарри.

— Ты сможешь потом отвезти их на ранчо?

— Да, дружище. Целый день буду кататься — развожу и твои покупки, и всё, что смогу у других подгрузить.

Нед встаёт со скамьи. На арену выходит следующий лот — коровы с телятами. Порода покрупнее.

Аукционист заводится снова, теперь уже на полной мощности.

Ну, поехали.

Глава 18

Луиза

Я наношу последний мазок тёмной глазури на верхушку трёхъярусного шоколадного торта, как будто я Ван Гог, доводящий до совершенства своё полотно. На все сто уверена — на вкус он будет не хуже произведения искусства. Так что, по сути, одно и то же. Глаза Мамы Манчини неотрывно следят за движением лопатки, не упуская ни единой детали.

Этот торт — её наследие. И сейчас она передаёт его мне. Ну, по крайней мере рецепт и технику. Пахнет он божественно. Даже представить боюсь, насколько он вкусный. Это уже второй слой глазури, первый был черновой, чтобы зафиксировать