Александра Бэнкс
Истинный север
Для сердец, которым просто нужна была небольшая помощь, чтобы найти свой путь. И для терпеливой души, которая была готова ждать их столько, сколько потребуется.
Пролог
Гарри
Весна 1972
Бархатные соски коровы скользят сквозь мои пальцы — один за другим. Молоко с лёгким звоном попадает в стальной бидон. Я не слышу этого звука, но точно знаю, что он есть. В наушниках орёт «Burning Love», а с пояса поношенных джинсов свисает переносной радиоприёмник Zenith — подарок от мамы на моё восемнадцатилетие в прошлом месяце. Солнце только начинает подниматься. Птицы, наверное, уже начали свою перекличку, а небольшое стадо фризских коров возится у кучи свежего сена по ту сторону загона.
Я качаю головой в такт.
Старая дойная корова переступает с ноги на ногу. Я косо на неё гляжу, при этом не спуская глаз с вёдра. Чёрт бы тебя побрал, девочка, только не вздумай его опрокинуть. В прошлый раз хватило. Терять молоко — не вариант. Я жду, пока она утихомирится, крепко держась за край бидона. Она хлещет меня хвостом по лицу, а потом опускает голову в кормушку.
— Спокойно, Мейбс.
Я снова ловлю нужный ритм, выцеживая из неё горячее, пенящееся молоко. Вымя у Мейбл полное — думаю, полведра точно наберётся. Я расслабляюсь, когда песня заканчивается и начинается что-то грязное и хриплое.
Отлично.
Я снова киваю под бит, позволяя рукам работать в том же ритме, пока молоко медленно заполняет ведро у моих ног. На мгновение замираю, делаю погромче. Как это вообще работает, что музыка способна менять настроение? Эта мелодия делает меня счастливым, возбуждённым. Я позволяю мыслям унестись к предстоящему дню.
Выпускной.
Точнее — выпускной, на который я поведу Лу. Танцы меня никогда не интересовали, а вот она их обожает.
Мне нужно, чтобы всё прошло идеально. Особенно конец вечера.
Старая корова поднимает голову. Я оборачиваюсь слишком медленно, чтобы понять, что её привлекло. И тут чувствую, как рука старика с размаху врезается мне по затылку. Наушники слетают и падают на подстилку из сена. В глазах темнеет. Я едва не падаю с маленькой деревянной табуретки, но всё-таки удерживаюсь.
Чёрт.
Я не обращаю на него внимания, смотрю на вымя перед собой. Даже отсюда несёт перегаром. Он вчера не ночевал дома. Вполне логично, что с утра он в бешенстве.
Паршивый, чёртов…
— Ответь мне, бестолковый ничтожный урод!
Мои руки застывают на сосках. Сдерживаю порыв сжать их с такой силой, чтобы он почувствовал мою ярость, но эта бедная скотина тут ни при чём.
— Не расслышал вопрос, сэр.
— Ха! «Сэр»… Если бы ты, Гарри, не витал всё время в облаках, хоть немного бы понимал, что тут происходит.
Я не поведусь.
Нет, ни за что.
— Я вас не услышал.
Ответ тупой, но что я ещё могу сказать, если правда не понял, о чём он?
— Сено перетаскал? Шторм надвигается.
— Сейчас сделаю.
— Сейчас сделаю что?
— Сделаю, сэр.
— Вот так-то лучше. Клянусь, ты самый бесполезный сын из всех возможных.
Он уходит, спотыкаясь о собственные ноги. Моё сердце кипит от ярости из-за тех слов, что он говорит о маме. Я мечтаю о дне, когда смогу увезти её отсюда. Найти место, где будет настоящий дом. Мама, Лу и я. А этот старый козёл может хоть захлебнуться собственным пойлом — мне плевать.
Я поднимаю наушники, пока Мейбл не наступила на них. Мама копила на этот подарок месяцами. Лучше бы оставила деньги себе. Но она всегда заботится обо мне. Единственный ребёнок, всё-таки. Однажды я обязательно верну ей всё, что она сделала ради меня за эти восемнадцать лет. С лихвой. Потому что в аду быстрее выпадет снег, чем я превращусь в такого, как он.
Когда молоко начинает капать еле-еле, я беру ведро и похлопываю Мейбс по шее. Убираю табурет на полку над головой и отвязываю её повод от перекладины у кормушки. Она всё жуёт, ни о чём не думая, пока я выхожу и закрываю за собой калитку.
В центре двора стоит маленький деревянный домик на сваях — две спальни. Это всё, что отделяет наш участок от дороги, ведущей в Льюисттаун. Я поднимаюсь по задним ступенькам, стараясь не скрипнуть старой сетчатой дверью. Снимаю сапоги и заношу ведро на кухню. Старика не видно, и я улыбаюсь, когда вижу маму — она накрывает на стол. Невысокая, чуть больше ста пятидесяти сантиметров, с тёмными волосами, закрученными в пучок, сквозь который пробиваются серебристые пряди. У неё тонкие черты и сеть мелких морщинок. Но в глазах — больше жизни, чем должно быть у женщины, живущей в таких условиях.
— Доброе утро, мама. — Я наклоняюсь, целую её в волосы и ставлю ведро на маленький кухонный столик — центр этой крохотной кухни.
— Доброе утро, милый. Как там Мейбс? — Она встряхивает скатерть и смотрит, как та опускается на стол. Тихими, осторожными шагами — наверняка выработанными годами избегания отцовского гнева — она открывает сервант и достаёт две тарелки.
— Две? — спрашиваю я. От натянутой тишины в горле скребут осколки.
— Твой отец спит на веранде.
— Пусть и дальше там валяется, — бормочу я.
Надеюсь, он проспит весь день. Лишь бы не протрезвел к вечеру. Мне нужно, чтобы всё прошло идеально. Я не позволю ему всё испортить. Через мой труп он подойдёт к Лу.
— Принеси бекон и яйца, ладно? — просит мама.
Руки у неё дрожат, пока она ставит тарелки на стол. Годы жизни с человеком, который превращает нашу жизнь в ад почти каждый день, оставили свой след. И меня это чертовски злит.
Я бы всё отдал, чтобы изменить это для неё.
Я стараюсь, как могу. Встаю между ними, когда у него особенно паршивое настроение. Но теперь ему не повезло — я стал выше. Сильнее, потому что тащу на себе работу за двоих. В последний раз, когда он попытался ударить меня, промахнулся и свалился на задницу. Я даже не подумал его поднимать. Несмотря на мамины просьбы заботиться о нём.
— Гарри, яйца остынут.
— Чёрт, прости, мама.
— Слова выбирай, сынок.
Она хмурится слегка, мягко. Даже когда ругает, делает это по-доброму. До сих пор не понимаю, как она оказалась с Эдди Роулинсом. Я каждый день благодарю судьбу за то, что пошёл в маму — и внешне, и характером. Я ставлю еду на
