Я влюбилась не в того отца - Ауриния Лавр
Он замер. Его глаза — темные, глубокие — смотрели на меня так, будто я была единственным источником света в темной комнате. Потом его большие, теплые руки поднялись и закрыли мои, прижимая их к своим щекам. Я чувствовала, как бьется пульс у него на висках — быстро, неровно.
— Я не знаю как, — прошептал он, и его дыхание коснулось моих запястий — горячее, прерывистое.
— Никто не знает. — Я провела большими пальцами по его скулам, по краю губ. — Мы просто… будем учиться. Вместе.
Он потянул меня к себе — не резко, а медленно, будто боялся сломать. Я подалась вперед, и наши губы встретились.
Это было не так, как в прошлый раз. Не грубо, не отчаянно. Медленно. Исследующе. Бесконечно нежно.
Он целовал так, будто я была хрустальной. Губы — мягче, чем я запомнила, — скользили по моим, пробовали, возвращались. Его язык коснулся моей нижней губы — легонько, спрашивая разрешения. Я приоткрыла рот, впуская его, и он вошел — осторожно, почти робко. Я почувствовала вкус вина на его губах, смешанный с чем-то своим, горьковатым и терпким.
Его руки скользнули с моих щек на шею, потом ниже — на плечи, на спину. Пальцы — шершавые, горячие — водили по позвонкам через тонкую ткань кофты. Я выгнулась навстречу, прижимаясь грудью к его груди, и почувствовала, как он замер на секунду, а потом выдохнул — долго, дрожаще — прямо мне в рот.
— Алиса, — прошептал он, отрываясь от моих губ и утыкаясь носом в мою шею.
— М-м-м?
— Я хочу тебя. — Голос его был низким, хриплым, почти незнакомым. — Очень. Сейчас. Но если ты не готова…
Я взяла его за руку — ту, что лежала у меня на спине — и медленно переложила ее себе на грудь. Поверх кофты. Чтобы он чувствовал, как бьется мое сердце.
— Готова, — прошептала я. — Больше чем ты думаешь.
Он поднял на меня глаза. В них горело что-то первобытное — желание, смешанное с благоговением. С недоверием к собственному счастью.
— Ты уверена? — спросил он, и я услышала в его голосе такую хрупкую надежду, что у меня защемило в груди.
— Уверена.
Он поднялся, подхватив меня на руки — легко, как пушинку. Я обхватила ногами его бедра, чувствуя сквозь джинсы его возбуждение — твердое, нетерпеливое. Он нес меня в спальню, и каждый его шаг отдавался во мне тянущей, сладкой волной.
В спальне было темно. Только свет из коридора падал косой полосой на кровать — большую, с серым льняным бельем. Он опустил меня на край, аккуратно, будто боялся уронить. Встал на колени передо мной, раздвинул мои колени и оказался между ними.
— Какая ты… — прошептал он, глядя на меня снизу вверх. Его лицо было в тени, но глаза горели — два уголька. — Ты нереальная.
Он потянул край моей кофты. Я подняла руки, позволяя снять. Осталась в тонком кружевном лифе, и его взгляд упал на мою грудь — тяжелый, жадный. Он провел пальцами по ключицам, спустился ниже, к краю кружева, и я выгнулась навстречу, когда его ладонь накрыла меня.
— Ах, — выдохнула я, зажмурившись от ощущения — его горячая, шершавая ладонь на такой чувствительной коже.
— Больно? — снова спросил он, замирая.
— Нет. Хорошо. Продолжай.
Он расстегнул лиф — пальцы дрожали, и у него не получилось с первого раза. Это было так неидеально, что я улыбнулась в темноте. Наконец, застежка поддалась, и ткань упала.
Он смотрел на меня — обнаженную до пояса — и не двигался. Только дышал — тяжело, прерывисто. Потом наклонился и поцеловал меня в грудь. В ложбинку. Потом ниже — губами накрыл сосок, и я вцепилась пальцами в его волосы, выгибаясь дугой.
Он ласкал меня медленно, изучающе — языком, губами, кончиками пальцев. Словно запоминал каждый миллиметр, каждый вздох, который я издавала. Я слышала свои стоны — тихие, прерывистые — и не узнавала их.
— Иван, — прошептала я, дергая его за футболку. — Сними.
Он выпрямился, стянул футболку через голову одним резким движением. Я впервые видела его торс при таком свете — широкие плечи, мощная грудь, темные волосы, спускающиеся дорожкой от пупка вниз, к поясу джинсов. И шрамы. Несколько тонких, белесых линий на ребрах. Я провела по ним пальцами, и он вздрогнул.
— Не обращай внимания, — сказал он глухо.
— Не могу, — ответила я. — Это часть тебя.
Я потянула его за ремень, расстегнула пуговицу джинсов, молнию. Он помог — стянул их вместе с боксерами одним движением, и я увидела его. Весь. В полумраке спальни.
Он был красив. Не так, как Артем — гладкой, картинной красотой. А по-другому. Мощно. По-мужски. Каждая мышца — на месте, каждая линия — грубая, настоящая.
Он снова опустился на колени, стянул с меня джинсы, кружевные трусики. Я осталась полностью обнаженной перед ним, и вместо стыда почувствовала только жар, разливающийся откуда-то изнутри.
— Ложись, — попросил он, и я послушалась — откинулась на подушки, глядя, как он нависает надо мной.
Он вошел в меня медленно. Очень медленно. Давая привыкнуть, растянуться вокруг него. Я вскрикнула — не от боли, от переполнения. От того, как он заполнил меня всю, до краев.
— Алиса, — простонал он, уткнувшись лицом в мою шею. — Какая же ты…
Он двигался так же, как целовал — сначала неуверенно, спрашивая. Потом — смелее, когда я обхватила его ногами, притягивая ближе, глубже. Я слышала его дыхание — хриплое, рваное — у своего уха, чувствовала, как дрожат его руки, сжимающие мои бедра.
— Не останавливайся, — прошептала я, царапая его спину.
И он не останавливался. Движения стали быстрее, глубже, отрывистее. Кровать скрипела в такт, изголовье стучало о стену. Я теряла себя в этих ощущениях — в его запахе, в его весе, в том, как он шепчет мое имя, срываясь на стон.
Когда волна накрыла меня — горячая, ослепительная — я закричала. Негромко, но он замер на секунду, а потом, услышав, как я дышу, понял. И отпустил себя — еще несколько резких, глубоких толчков, и он замер, прижавшись ко мне всем телом, и я почувствовала, как он пульсирует внутри меня.
Мы лежали так — сплетенные, мокрые от пота, тяжело дышащие. Я чувствовала, как бьется его сердце — быстро, сильно, как у загнанного зверя — у моей груди.
Позже, когда дыхание выровнялось, он приподнялся на локте и посмотрел на меня. В темноте его глаза блестели.
— Никогда так не было, — прошептал он. — Чтобы так…
