Развод в 40. Запас прочности. Компаньонка - Альма Смит
Она накинула халат (его, тёплый, из грубого хлопка) и вышла на кухню. Сергей стоял у плиты, помешивая что-то в сковороде. Он был в спортивных штанах и футболке, босой. Увидев её, улыбнулся.
— Доброе. Спал хоть кто-то. Яичница с перцем и кофе. Принимается?
— Принимается, — кивнула Зоя, садясь на высокий табурет у барной стойки. — Спасибо. За всё.
— Не за что, — он отставил сковороду, разложил яичницу по тарелкам. — Это временная мера. Пока не прояснится ситуация. У меня здесь неплохая система: камеры у входа, домофон с видео, консьерж, который не спит. И сосед сверху — майор в отставке, с ним я договорился, чтобы присматривал.
Он говорил деловито, без пафоса, как о рабочем проекте. Это успокаивало.
— Ты же работаешь. Я не хочу мешать…
— У меня сегодня удалёнка. А ты занимайся своими делами. У тебя же проект горит, — он откусил тост. — Нормальная жизнь — лучшая защита. Продолжай жить.
После завтрака Зоя попыталась погрузиться в работу. Развернула планшет, открыла чертежи. Но мысли разбегались. Она написала Людмиле Петровне: «Как вы? Всё спокойно?»
Ответ пришёл не сразу. Через час: «Всё под контролем. Дом напоминает крепость. Не беспокойся. Занимайся своим».
Коротко и сухо. Слишком сухо. Зоя насторожилась. Она позвонила. Трубку взяла не Людмила Петровна, а Карина.
— Мама… мама неважно себя чувствует, — голос Карины дрожал. — После вчерашнего… у неё давление подскочило. Вызывали врача. Сейчас спит. Доктор сказал, нужен полный покой.
— Она одна? С тобой?
— Да, я здесь. И Марк. Мы… мы никуда не выходим. Страшно.
— Держись, Карина. Вызывайте врача, если что. И… берегите друг друга.
Положив трубку, Зоя почувствовала приступ острой вины. Это она втянула больную женщину в эту войну. Из-за неё теперь та лежит с давлением, а её дочь и внук сидят в осаде. Идея работать дальше показалась кощунственной.
Сергей, работавший за ноутбуком в гостиной, заметил её состояние.
— Что-то случилось?
— У Людмилы Петровны давление. Из-за вчерашнего. Она в группе риска, у неё сердце…
Он отложил компьютер, подошёл.
— Ты не виновата. Ты не отправляла ей тот конверт. Виноват тот, кто его отправил. А ты сейчас можешь только одно: не сходить с ума от беспокойства и быть на связи. Паника — это то, чего он хочет.
— Я знаю. Просто… трудно.
— Понимаю. Может, отвлечься? Пошли купим тебе зубную щётку и пару нормальных носков. Рискнём выйти в свет, — он улыбнулся, пытаясь снять напряжение.
Они поехали в ближайший торговый центр. Зоя впервые за долгое время оказалась в такой обыденной, шумной, наполненной жизнью обстановке. Она шла рядом с Сергеем, и он ненавязчиво, но постоянно следил за окружением, пропускал её вперёд, останавливался у витрин, оглядываясь. Он не играл в телохранителя — он им был. И в этом было что-то невероятно надёжное.
Покупая простые вещи — щётку, носки, новый блокнот — Зоя ловила себя на мысли, что это похоже на обустройство нового гнезда. Пусть временного. Но в этой временности была странная прелесть.
Вечером, когда они вернулись и Сергей готовил ужин (пасту с морепродуктами, уверяя, что это его коронное блюдо), позвонил Артём. Голос детектива был усталым, но деловым.
— Гильза старая, следов не осталось. Конверт — обычный, купленный оптом, отпечатки только ваши и соседа. Камер в том подъезде нет. Тупик. Но есть другая новость. Мне позвонил «Александр Петрович». Девушка с документом… исчезла. Пропала со всеми вещами из съёмной квартиры. Не отвечает на звонки.
Зоя почувствовала, как холодеет.
— Его люди нашли её?
— Не факт. Возможно, она просто испугалась и сбежала. Но документ… скорее всего, утерян. Это удар по нашему самому сильному козырю.
— Что теперь?
— Теперь мы надеемся, что та статья нанесла достаточно урона. И ждём. И соблюдаем осторожность. Как ваше временное убежище?
— Пока безопасно, — сказала Зоя, глядя на Сергея, который накрывал на стол.
— Держитесь там. Я на связи.
Она рассказала Сергею о пропаже свидетельницы. Он выслушал, нахмурившись.
— Значит, он до сих пор пытается замести следы. И у него ещё есть на это ресурсы. Нам нужно думать, что делать дальше. Ты не можешь жить у меня вечно.
— Я знаю. Мне нужно… вернуть свою жизнь. Но как, если он…
— Если он продолжает угрожать — нужно идти в полицию. Официально. Со всеми этими конвертами, фотографиями. Пусть даже они ничего не докажут, но заявление будет. Оно создаст бумажный след. И, возможно, охладит его пыл.
— Я думала об этом. Но боюсь, что это только разозлит его ещё больше.
— А что, по-твоему, его ещё не разозлило? — мягко спросил Сергей. — Статья в прессе? Давление налоговой? Он уже в ярости. Теперь нужно его остановить. Законно. Ты не одна. У тебя есть я. И, кажется, есть неплохой юрист. И есть женщина, которая ради тебя слегла с давлением. Мы — твоя новая система безопасности.
Он говорил «мы». Это слово прозвучало так естественно, что у Зои перехватило дыхание. Она смотрела на него, на этого практичного, спокойного мужчину, который всего несколько недель назад был лишь тенью из прошлого, а теперь стоял на её кухне (на своей, но она уже мысленно допускала эту ошибку) и говорил «мы».
— Почему ты всё это делаешь? — спросила она тихо. — У тебя же своя жизнь. Свои проблемы.
Сергей помолчал, перекладывая пасту в тарелки.
— Потому что, когда я увидел тебя в том сквере, я вспомнил не ту девчонку с института. Я увидел человека, который, несмотря на весь ад вокруг, продолжает идти. И создавать красивое. И бороться. Это… редкость. И это стоит того, чтобы помочь. А ещё, — он наконец посмотрел на неё, и в его глазах было что-то незнакомое, тёплое и твёрдое, — потому что мне с тобой интересно. И спокойно. Как это ни парадоксально, учитывая обстоятельства.
Они ели молча. Паста была действительно прекрасной. А тишина между ними — не пустой, а наполненной пониманием.
Позже, когда Зоя мыла посуду, а Сергей разбирал почту, её телефон снова завибрировал. Незнакомый номер. Она взяла трубку с опаской.
— Алло?
— Зоя? — Голос был ей знаком. Низкий, напряжённый. Это был Марат.
Всё внутри сжалось в ледяной ком.
— Что тебе нужно?
— Поговорить. Без посредников. Ты выиграла, я понял. Статья, налоговая… ты добилась своего. Давай прекратим эту войну.
В его голосе не было ни злости, ни угроз. Только усталость и какое-то странное, непривычное смирение.
— Прекратить? После конверта с
