Враг на миллиард доллaров - Оливия Хейл
— Сестре?
Ещё один хриплый смешок.
— Не-е-ет. Ей наплевать.
Прекрасный голос замолкает, и я снова прижимаюсь к подушке. Она мягкая, как облако. Вся кровать такая. Это лучшая кровать в мире.
— Трудно в это поверить, — говорит голос, и я не знаю почему или к чему это относится.
— У вас чудесный голос, — бормочу я. — Отличный голос. Великолепный.
В следующий раз, когда его слышу, тот звучит забавленно. Я должна знать, кому он принадлежит, но убей бог — не могу вспомнить.
— У тебя бред.
— А вы не умеете принимать комплименты, мистер Голос.
— Возможно, я просто не слишком привык слышать их от тебя.
Я открываю глаза и вглядываюсь в другую сторону кровати, но в темноте ничего не могу разобрать.
— Это глупо. Я обожаю делать комплименты. Я постоянно делаю их своим друзьям.
Матрас прогибается, и большая прохладная ладонь ложится на лоб. Я прижимаюсь к ней.
— И руки у вас тоже отличные.
Мужской смешок.
— Да, у тебя определённо всё ещё лихорадка. Скоро должно пройти.
Я не хочу говорить о лихорадке или болезни. Вслепую нащупываю запястье и приклеиваю его руку к своему лбу, туда, где кожа прохладная и самую малость грубая. Ощущается как рай.
— Как хорошо, — выдыхаю я.
Он снова усмехается.
— Рад, что тебе нравится.
— Мы ведь друзья, верно?
Голос снова затихает, и в этот раз надолго. Решив, что он не ответит, я довольствуюсь тем, что поглаживаю кожу на запястье и наслаждаюсь ощущением руки на своём лбу.
— Что ж, — произносит он наконец, — я бы этого хотел.
— Я тоже, — выдыхаю я. Кажется, иметь этот голос в своей жизни навсегда — это главный приз.
Он смеётся, и смех омывает мои воспалённые чувства, словно прохладная волна.
— Хотел бы я, чтобы ты вспомнила об этом, когда пройдёт жар.
— Конечно, вспомню, — мои ладони карабкаются вверх по его руке, по рукаву, пока не находят очень твёрдую грудь человека, которому принадлежит голос. Она как сталь. Я чувствую себя слишком слабой, чтобы исследовать её, и это, должно быть, одна из жестоких шуток жизни. Послать в постель такого аппетитного мужчину и сделать меня слишком слабой, чтобы могла этим воспользоваться.
Он позволяет мне изучать себя в тишине, пока, наконец, руки не перехватывают мои.
— Спи, Скай.
— Угу. Хорошо, — и правда, так приятно снова расслабиться на подушках, и темнота манит к себе. Но сперва нужно кое-что узнать. Воспоминание, промелькнушее в пульсирующей голове, улики, которые мой усталый мозг сопоставил с этим голосом и твёрдой грудью. — Эй. Мы ведь спали вместе, да?
Он издаёт тихий, грудной смех, который хочется закупорить в бутылку, чтобы открывать по первому требованию.
— Да, спали. Несколько недель назад.
— Угу. Я помню, — я переворачиваюсь, чтобы быть ближе к голосу. — Я думаю об этом по-о-остоянно.
Недолгое молчание.
— Правда?
Не понимаю, почему он кажется удивлённым. Даже затуманенным лихорадкой мозгом я понимаю, что это одно из моих любимых воспоминаний.
— Лучший секс в моей жизни, — бормочу я.
Рука скользит по моим волосам, разглаживая их.
— Позже ты будешь по-настоящему ненавидеть себя за эти слова. И меня за то, что был здесь и слушал это.
Я пытаюсь рассмеяться, но вместо этого захожусь кашлем. Он тут же оказывается рядом, помогает сесть и протягивает стакан воды. Когда снова могу дышать, я валюсь на подушки никчёмной, лишенной сил кучей.
Его голос — последнее, что я слышу.
— Я тоже об этом думаю, — тихо говорит он. — Постоянно.
Я открываю глаза и вижу слабый солнечный свет, пробивающийся сквозь шторы. Голова кажется набитой свинцовыми кирпичами, во рту какой-то налёт. Угх.
Холодный компресс соскальзывает с головы на кровать рядом со мной. Что-то массивное шевелится, и я вздрагиваю в ответ.
— Эй, это всего лишь я, — Коул сидит, прислонившись к изголовью кровати, с книгой в руке. Под его глазами круги.
— Привет, — шепчу я.
Он тянется к моему лбу и без колебаний кладёт на него руку, будто делал это постоянно. Должно быть, так и было ночью. Я помню жар, пот и тихие разговоры в темноте.
Я закрываю глаза от ощущения его кожи на моей.
— Гораздо лучше, — заявляет он. — Думаю, жар спал пару часов назад.
Я бросаю взгляд на часы на прикроватной тумбочке. 6:50 утра.
Я резко сажусь и тут же стону. Болит всё. Боль пронзает шею и голову, а в суставах появляется резкая резь. Если это грипп, то одновременно и худший приступ, который у меня когда-либо был.
— Оу, — руки Коула подхватывают меня, когда опускаюсь обратно на подушки. Он взбивает одну из них. — Потише, тигрица.
— Мне нужно на работу.
— Нет.
— «Между страниц»...
— Я написал Карли с твоего телефона и сообщил, что ты берёшь больничный, — голос звучит твёрдо, и я нехотя расслабляюсь на подушках.
Нужно столько всего сделать, и подменить меня некому, но приходится признать, что я не в состоянии. Голова всё ещё раскалывается от жалкой попытки сесть.
Руки Коула убирают волосы с моего лица.
— Думал, ты начнешь нападать за то, что я принял такое решение.
— Я взяла выходной от драк.
Он откладывает книгу.
— Наконец-то.
Я делаю несколько глубоких, успокаивающих вдохов, и постепенно боль в голове утихает. Поворачиваюсь на бок и смотрю на него.
Коул всё ещё в тех же брюках и свитере, но снял туфли; его ноги в носках выглядят непривычно большими и беззащитными в конце кровати. Всклокоченные волосы. Усталые глаза.
— Что читаешь?
Он показывает мне обложку.
— Агата Кристи. Понял, что на самом деле никогда ничего у неё не читал.
— Она классик.
— Мне так и говорили, — он обводит рукой другую сторону спальни, где книги сложены высокими стопками. У меня даже нет полки. — Назови хоть одного из этих писателей, кто опубликовался к двадцати шести годам.
— Достоевский, — говорю я. — Брэм Стокер. И... м-м, Дэвид Фостер Уоллес.
Он криво усмехается.
— Обязательно переигрывать меня на каждом шагу, да?
— Это вроде как моя фишка.
— Ладно, но можешь хотя бы признать, что это исключения?
Я вздыхаю. Меньше всего хочется говорить о собственной никчёмности.
— Да. Как и тридцатичетырёхлетний миллиардер-застройщик.
Коул морщится.
— Люди любят об этом напоминать.
Я сворачиваюсь калачиком на боку, игнорируя протест больного горла, раздражённая тем, что вообще разговариваю.
— Расскажи об этом.
— О чём? — он выглядит менее собранным, чем когда-либо на моей памяти, и я решаю, что этот Коул Портер мог бы мне даже понравиться, если бы мы не были врагами.
— О том, как люди постоянно напоминают тебе об успехе. Это, должно быть, изматывает.
Коул
