Я влюбилась не в того отца - Ауриния Лавр
Иван по-прежнему забирал Тимку вечером. Но теперь я замечала в его взгляде что-то новое. Не ту тяжелую подозрительность, к которой привыкла, а… внимательность. Он смотрел дольше обычного, как будто пытался прочитать что-то, скрытое за моей дежурной улыбкой.
Я старалась не попадаться ему на глаза. Не потому что боялась — после Артема я боялась только темноты и собственной доверчивости, — а потому что не хотела, чтобы кто-то видел меня такой. Разбитой. Опустошенной.
Но в тот вечер мне не удалось спрятаться.
Я задержалась после работы, перебирая папки с детскими рисунками. Нужно было отобрать работы для выставки, и я сидела в опустевшей группе, раскладывая листы на столе. Тима уже ушел, Света устало махнула рукой и убежала к автобусу. Я осталась одна.
В тишине было хорошо. Можно было не улыбаться. Можно было просто сидеть, смотреть на яркие детские каракули и позволить лицу наконец принять то выражение, которое оно хотело: усталое, печальное, постаревшее на десять лет за последнюю неделю.
Я не слышала, как открылась дверь.
— Вы одна?
Я вздрогнула и подняла голову. Иван стоял в проходе, держа в руках Тимкин рюкзак — видимо, забыли. В полумраке пустой группы он казался еще больше, еще мрачнее. Его темные глаза на секунду задержались на моем лице, и я инстинктивно отвела взгляд.
— Да, одна, — сказала я, пытаясь придать голосу бодрости. — Тима рюкзак забыл?
— Да.
Он не двигался. Стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел. Не на рюкзак, не на рисунки, а на меня. Так, будто видел впервые. Или будто наконец решился разглядеть то, что раньше игнорировал.
Я замерла, чувствуя, как под его взглядом предательски краснеют щеки. «Соберись, Алиса. Он просто смотрит. Ничего страшного».
— С вами все в порядке? — спросил он. Голос был низкий, без привычной резкости.
— Да, — соврала я, слишком быстро. — Все хорошо.
Он помолчал. Молчание затягивалось, становилось неловким, почти давящим. Я уже открыла рот, чтобы попрощаться, когда он произнес:
— Вы плохо врете.
Я подняла глаза. В его лице не было насмешки. Только констатация факта. И что-то еще — что-то, что я не умела читать. Может, беспокойство. Или сожаление.
— Спасибо за заботу, — ответила я сухо, выпрямляясь. — Но я в порядке. Правда.
Он не поверил. Я видела это по тому, как его челюсть сжалась, как напряглись скулы. Он хотел что-то сказать, я чувствовала — слова буквально рвались наружу. Но он сдержался. Просто кивнул, взял со стола рюкзак и развернулся к выходу.
— Спокойной ночи, Алиса Сергеевна, — бросил он уже в дверях.
— Спокойной ночи, — ответила я, чувствуя странное, необъяснимое облегчение от того, что он уходит.
Но он остановился. На секунду замер, спиной ко мне, и я увидела, как его широкая спина напряглась, словно он принимал какое-то трудное решение.
— Если… — начал он и замолчал. Потом повернулся, и его лицо в полумраке казалось высеченным из камня. — Если вам нужна помощь… или просто… не быть одной. Скажите.
Он произнес это так, будто слова давались ему с трудом. Будто он не привык их говорить, не знал, как правильно вставить в предложение. Но смысл был кристально ясен.
Я смотрела на него и не узнавала. Где тот холодный, резкий, контролирующий Иван, который требовал личный номер и писал в полночь? Этот мужчина передо мной был другим. Неуклюжим, непривычным к мягкости, но… искренним. И эта искренность резанула по живому.
— Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает предательский ком. — Я… справлюсь.
Он кивнул. Ни слова о том, что он знает. Ни намека на «я же говорил» или «я предупреждал». Просто кивнул и вышел, оставив меня одну в тишине.
Я стояла посреди группы, сжимая в руках детский рисунок, и вдруг поняла, что дрожу. Не от страха — от чего-то другого. От того, что кто-то заметил. Увидел. Не побоялся предложить помощь, даже когда я отказывалась.
Я села обратно на стул, пытаясь унять дрожь в руках. Телефон на столе завибрировал. Я вздрогнула, ожидая угрозы от Артема, но это был Иван. Сообщение, короткое, без лишних слов:
«Если передумаете — мой номер у вас есть.»
Я смотрела на экран, и слезы, которые я сдерживала весь день, наконец потекли. Не от страха. От облегчения. От того, что я не одна. Даже если этот человек — тот, кого я так боялась. Даже если он тот, кто, возможно, скрывает за своей грубостью нечто страшное. Сейчас, в эту минуту, он был просто человеком, который сказал: «Я рядом».
Я не ответила. Не могла. Слова застряли в горле, и я просто выключила телефон и убрала его в карман.
Вечером, уже дома, я сидела на кухне с чашкой чая, и в голове крутилась одна и та же мысль. Противоречивая, невозможная, пугающая.
«Что, если я ошиблась не только в Артеме? Что, если я ошиблась и в Иване?»
Но эта мысль была слишком опасной. Если я ошиблась в нем — значит, все мое расследование, все мои подозрения, все часы, потраченные на сбор «улик» против него, были не просто ошибкой. Они были чудовищной, непростительной слепотой.
Я не была готова к такому осознанию. Не сегодня. Поэтому я просто допила чай, легла в кровать и уставилась в потолок.
А на тумбочке молчал телефон. С сообщением от человека, которого я так долго считала чудовищем. С предложением, от которого у меня сжималось сердце.
«Если передумаете — мой номер у вас есть.»
Я не передумаю, сказала я себе. Я справлюсь сама. Я всегда справлялась сама.
Но внутри, где-то глубоко, в той части души, которая устала быть сильной, шептал другой голос: «А что, если попробовать не справляться? Хотя бы раз?»
Я закрыла глаза и провалилась в тяжелый, беспокойный сон, полный синяков, рисунков, улыбающихся лиц и тяжелых взглядов, от которых невозможно спрятаться.
Глава 25. Опека
Три дня. Три дня тишины от Артема. Три дня, в течение которых я ходила по саду, как призрак, и каждый скрип двери заставлял мое сердце биться чаще. Но он не появлялся. Ирина приводила и забирала Варю, и в ее глазах, все еще усталых, появился крошечный, хрупкий огонек надежды. Это был мой единственный якорь в реальности — знать, что хоть в чьей-то жизни стало чуточку лучше.
Но якоря было мало. Внутри продолжался шторм. После Артема мир потерял все цвета, кроме серого и черного. Я перестала верить
