Твое любимое чудовище - Кира Сорока
На улице темнеет. Мы собираемся, надеваем маски.
Маски не бутафорские. Северцев не поскупился — в глазных прорезях линзы ночного видения. Натягиваю свою, и мир за белым пластиком становится зеленоватым, резким, чужим. Каждая тень как на ладони.
Рома проверяет свою, вертит в руках.
— Красиво, — говорит с каким-то детским восторгом. — Прямо маньяки из фильма.
— Ты и есть маньяк, Рома, — бросает Эля, натягивая капюшон.
Балахоны чёрные, длинные. Маркалова хихикает, крутится перед куском зеркала на стене. Маскарад, блять.
Северцев подходит ко мне.
— Филь, мы с тобой берём борзых. Там человек пять, которые точно не будут лежать тихо.
Киваю.
— Ножницы забрал?
Хлопаю по карману балахона, они там.
— Ахматову берёшь после, — добавляет Рома. — Когда закончим с остальными.
— Я помню.
— Без самодеятельности.
Не отвечаю, иду первым.
В дверном проёме Эля догоняет.
— Ты же не обиделся на меня, — шепчет и касается моего бедра. — У нас же с тобой всё хорошо, да?
— Не понимаю, о чём ты, — бросаю небрежно.
Ларин за спиной буквально дышит мне в затылок, но всё ещё ничего не знает про свою девицу.
Спускаемся по боковой лестнице.
Зал я уже видел сверху — час сидел на втором этаже, смотрел через щель в перекрытии. Знаю, кто где лежит. Кто не спит, кто уже вырубился, кто болтает с соседями. Тридцать с лишним человек на пледах, с термосами, с едой. Одна притащила плюшевого медведя. Студенческий лагерь.
Ульяна — у дальней стены, в углу. Рядом подружка. Обе не спят. Ульяна привалилась к кирпичу, смотрит в потолок, коса на плече. Она теребит браслет на запястье, явно нервничает.
Рома поднимает руку. Показывает три пальца. Потом два. Один.
Щелчок.
Фонарики дохнут разом. Все до одного, одновременно, как будто кто-то выдернул из каждого батарейки.
Секунда тишины. Может две. Мозг не успевает понять, что произошло — темнота пришла слишком быстро, слишком полно. Абсолютная, непроглядная. Для них.
Для меня — зелёный мир, чёткий, как днём.
— Эй!
— Какого чёрта⁈
— Мой не работает!
— Это старшаки! — кричит кто-то, и голос вибрирует, срывается. — Часть посвящения!
Начинаем.
Первую забирает Эля. Девчонка с крайнего пледа — сидела одна, обхватив колени. Эля подходит бесшумно, зажимает рот, уводит. Через линзы это выглядит как фокус — была и нет. Плед пустой, только вмятина осталась.
Крик. Девчачий, пронзительный. Соседка заметила.
— Лена! Лена, где ты⁈
— Она только что была рядом!
— Как рядом⁈ Куда делась⁈
Паника поднимается. Я стою в темноте и смотрю, как она расползается по залу — от одного к другому, как зараза. Люди вскакивают, хватаются друг за друга, сбиваются в кучки. Кто-то плачет. Кто-то колотит в дверь, но её мы заперли снаружи.
Ещё крик. С другой стороны зала. Ещё один. И ещё.
Если бы первокурсники могли видеть то, что вижу я, — они бы увидели, как мы скользим между ними. Бесшумно, точно, каждый знает свой сектор.
Перевожу взгляд на угол.
Ульяна уже на ногах. Тянет Женю за руку, поднимает, прижимает к себе.
— Пошли, — Северцев дёргает меня за рукав.
Иду за ним.
У левой стены — трое. Вцепились в фанеру на окнах, пытаются отодрать. Один орёт что-то про пожарную тревогу — голос уже сорван, хрипит.
Стягиваю одного с подоконника, держу за горло, прикладываю тряпку с хлороформом к его лицу. Он дёргается — здоровый, на голову выше меня, хватает за запястье, пытается отодрать руку. Но он не видит ни хрена, а я вижу всё. Хватка слабеет через пять секунд. Через десять обмякает, и я укладываю его на пол. Вяжу руки за спиной. Второго уже вяжет Северцев.
Третьего берём вдвоём.
— Дай верёвку, — шепчет Рома.
Лезу в широкий карман, достаю моток…
Стоп!
Не почувствовал металла под пальцами. Снова лезу в карман.
Ножниц нет.
Оборачиваюсь, нахожу Ульяну глазами. Она возле стены вместе с подружкой. И возле них двое в балахонах.
Бросаю верёвку Северцеву.
— Фил, ты куда? — он оборачивается, но я уже устремляюсь через весь зал.
Ульяну волокут за руки в сторону каморки. Ларин, сука! Это не его сектор, не его девочка! Она моя!
Он тащит её. Она упирается ногами в пол, пытается вырваться. Не кричит. Не плачет.
Спотыкается, коленом влетает в дверной косяк, каменный, острый. Дёргается от боли.
Что-то поворачивается внутри. Не в груди — глубже. Там, где у нормальных людей что-то живое, а у меня обычно тихо и пусто. Но сейчас — не пусто. Холодное и точное, как лезвие, которое медленно повернули.
Ларин вталкивает Ульяну в кладовку. Сам разворачивается в дверном проёме. Может, собирался закрыть дверь. Может, собирался зайти следом.
Не узнаю. Мой кулак уходит ему в солнечное сплетение — коротко, жёстко, яростно. Ларин складывается пополам, отлетая к стене. Маска съезжает набок, он хрипит, сползает по стене вниз, прижимая руки к животу.
Дёргаюсь к дверному проёму кладовки, и в меня врезается Ульяна. Лбом мне в грудь. Ладонями в плечи.
Перехватываю. Она бьётся, дёргается, пытается вывернуться. Не издаёт ни звука. Ни одного.
Вталкиваю обратно, захожу следом.
Дверь за мной захлопывается, закрывается.
Мудак Ларин всё-таки додумался это сделать.
В кладовке тусклый свет от лампы под потолком.
Ульяна пятится. Спиной упирается в стену.
Вижу, как она оглядывается — влево, вправо, вверх. Слышу, как меняется её дыхание. Становится частым, рваным, поверхностным. Руки дрожат.
Но глаза. В глазах — не только страх. Злость. Настоящая, живая, та, которая не даёт рухнуть на колени и заскулить, моля о пощаде.
Снимаю капюшон. Потом маску.
Она таращится на моё лицо. Сглатывает. Колени подгибаются — но держится.
— Филипп, — выдыхает глухо.
И замирает, прижавшись затылком к стене.
Она боится меня больше, чем любого замкнутого пространства. Это хорошо. И это внезапно… ранит.
Глава 15
Ночь посвящения. Часть 3
Фил
Я не двигаюсь. Двигаться тут особо некуда — кладовка крошечная, метр на два от силы, с обеих сторон старые деревянные стеллажи до потолка, заставленные какой-то дрянью: банки с краской, тряпки, свёрнутые рулоны бумаги, вёдра. Между стеллажами узкий проход, в котором два человека помещаются только если стоят друг напротив друга. Под потолком тусклая лампа, и она гудит — монотонно, нудно, этот звук забирается под кожу.
Ульяна вжалась в дальнюю стенку и скребёт пальцами по кирпичу — бессмысленно, будто ищет дверь за своей спиной, которой нет. Дыхание загнанное, мелкое, а коса растрёпана так, что прядки прилипли к мокрому лицу. Между нами полметра. Полметра, стеллажи по бокам и одна дверь за моей спиной.
— Дыши, — говорю я. Не
