Бывшие. Всё ещё моя - Алёна Баженова
Я впился в него взглядом.
— Но, — он поднял палец, — прежде чем я подпишу хоть одну бумагу — ответь. Ты готов, чтобы твой сын узнал об этом, когда вырастет?
Мои пальцы впились в подлокотники.
— Он поймёт.
— Поймёт что? Что его отец уничтожил мать, чтобы доказать свою правоту? — Аким резко выпрямился. — Я знаю Дашу три года. Она не сломается. Она будет драться до конца. И ты останешься в её памяти как монстр.
Я вскочил, опрокидывая кресло, Аким встал следом за мной.
— Ты на её стороне?!
— Я на стороне твоего сына! — Аким не сводил с меня жёсткого взгляда. — А ты ослеплён яростью, Сань. Очнись!
Мы стояли нос к носу, дышали как быки перед схваткой.
— Что ты предлагаешь? — прошипел я.
— Перестань быть мудаком.
Я замер.
— Она тебя боится, — Аким выдохнул. — Перестань давить — и увидишь результат.
— А если это не поможет?
— Тогда хотя бы сын не будет ненавидеть тебя.
Я опрокинул виски одним глотком.
— Чёрт.
— Да, — Аким хмыкнул. — Любовь — не бизнес. Здесь нельзя просто купить лояльность.
— Ты не понимаешь, — прошипел я, сжимая кулаки.
Аким тяжело вздохнул:
— Сань, а ты сам-то хоть раз задумался, почему она так поступила?
— Потому что она эгоистичная сука!
Аким положил руку мне на плечо:
— Не думаю. Слушай, я не говорю, что она права. Но если ты сейчас пойдёшь в атаку, то потеряешь их обоих навсегда. Даже если сын останется у тебя, ты его всё равно потеряешь. Ребёнок не должен быть оторван от матери. Тебе ли не знать об этом.
Я потянулся за бутылкой, но Аким отодвинул её:
— Хватит. Ты и так на взводе.
Мы сидели молча, пока в камине потрескивали дрова.
— Что же мне делать? — спросил я наконец.
Аким ухмыльнулся:
— Для начала — перестань ломать мою мебель. Потом — купи ей цветы.
— Цветы? — я фыркнул. — Ты с ума сошёл?
— Нет, это ты сошёл с ума, если думаешь, что судебными исками вернёшь семью.
Я потёр лицо руками:
— Она даже разговаривать со мной не захочет.
— Тогда начни с малого. Пришли няню, чтобы помогала. Купи коляску получше. Покажи, что ты думаешь о них, а не только о себе.
Я задумался. В голове мелькнул образ Даши — как она устало качала нашего сына.
— Ладно, — тяжело вздохнул я. — Попробую.
Аким хлопнул меня по спине:
— Вот и славно. А теперь иди наверх и проспись. Завтра уже будешь думать здраво.
Чёрт возьми, как бы мне ни хотелось признаваться, но, Аким, кажется, был прав.
Пора менять тактику.
Глава 17
Холодный, яркий свет резал глаза. Я лежал на кровати в гостевой Акима, ворочаясь и никак не мог заснуть. Даже виски не помог. Голове бесконечно крутились мысли о Даше, слова Аким и матери. Это всё бесило, выворачивало нутро. Я не привык думать в таком ключе. Да наверно я перегнул палку. Да, я был не прав, что был резким.
Но другая мысль: если продолжу давить, то сломаю её совсем, а значит, потеряю сына. Он вырастет и поймёт, что его отец был тварью. Не так я себе представлял отношения со своим первенцем. Я всегда хотел семью, крепкую, дружную, а не вот это всё. Я сверлил потолок, закинув руку за голову. А идей как вернуть Дашу так и не прибавилось. Бегать за ней на коленях и умолять я точно не буду.
Телефон на тумбочке взорвался вибрацией. «Отец». Время — без семи шесть. Это только он мог позвонить так рано.
— Ты где? — его голос, как всегда, раздражённый. — Какого хера ты вообще уехал? И где мой внук?
Слышу, как мать на заднем плане пытается его остановить.
Я сжал челюсть, едва сдерживаясь, чтобы не послать его — Они у её родителей. Там и останутся.
На той стороне — мёртвая тишина, после которой в детстве обычно летела оплеуха или подзатыльник. Я ждал.
Потом — короткий, презрительный хриплый звук. — У её… родителей. — Он растянул слова. — И ты это ейразрешил? Ты, похоже, совсем потерял контроль над своей женой?
— Мы разведены, если ты не забыл, — ответил я. — И она имеет полное право видеть своих родителей.
— «Имеет право»? Ну-ну, — процедил он со злостью. — Не думал, что ты настолько туп. Сначала ты женился не на той. Потом допустил развод. А теперь ещё и выпустил её из-под контроля. Ты чего ждёшь? Чтобы она обокрала тебя? И вместо того чтобы показать, кто здесь хозяин, ты сдулся? Распустил сопли и отпустил? Слабак.
Слабак.
Слово вонзилось в самое сердце детской боли, что я так старательно давил в себе годами. Отец всегда будил во мне злость и ненависть, объясняя, что это самое лучшее топливо в достижении целей. Я должен был взорваться в ответ такой же яростью, доказывая, что я «сильный». Как он.
Но в этот момент неожиданно увидел в нём себя. Я был такой же жёсткий, безжалостный, ломающий Дашину волю, её покой, её право быть матерью на своих условиях. Тот, кто считает, что любовь и право на ребёнка можно отстоять только силой, страхом и контролем. Слабак, который боится потерять, и поэтому давит. Как он боялся потерять контроль над матерью и надо мной.
Стало тошно. От самого себя.
Я не хотел быть его отражением. Я не хотел, чтобы мой сын через двадцать лет сжимал телефон так же, как я сейчас, слушая, как я унижаю его. Чтобы женщина, которую он полюбит, смотрела на него с таким же страхом и ненавистью, как Даша смотрела на меня.
Голос в трубке бушевал — …Немедленно езжай, забирай ребёнка! А её, если упирается, выкидывай за порог! Ребёнок — это продолжение фамилии, он должен расти в правильной среде, поднашим контролем, а не среди каких-то…
— Заткнись.
Я сказал это негромко. Но на другом конце поток брани резко оборвался.
— Заткнись, — повторил я ещё раз. Громче. — Мой сын — это мой сын. И он будет там, где я посчитаю нужным ему быть. Моя женщина не «баба» и не «истеричка» и сам решу, когда она вернётся. И «правильную среду» длямоего сына буду определять я, а не ты.
В трубке было тихо, даже дыхание не было слышно. Я представлял лицо отца — багровеющее от ярости, от того, что его сын вдруг переметнулся на сторону врага. Совершил неслыханное — восстал против отца.
— Ты… ты понимаешь, что ты только что сделал? — в трубке раздался его презрительный голос.
— Да, — ответил я
