Брат моей подруги - Виктория Вашингтон
— Догоняй, Элин! — крикнула Софи, резко закладывая вираж у фонтана.
Я рванула за ней, прибавив скорость, но колесо наткнулось на крошечный камешек, застрявший в стыке плит. Мир на мгновение перевернулся. Глухой удар, скрежет пластика об асфальт и резкая, обжигающая вспышка боли.
Я сидела на дорожке, сжимая зубы, чтобы не закричать. Правое колено было разодрано в кровь — глубокая ссадина с неровными краями быстро наливалась багровым. Но страх в моей груди был сильнее боли.
— О боже, Элин! — Софи затормозила рядом, её лицо побледнело. — Сильно болит?
— Завтра... — выдохнула я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Завтра съемка, Софи.
Это была не просто съемка. Мама полгода добивалась контракта на летнюю коллекцию для своего журнала «L'Aura». Я должна была стать лицом обложки — «золотая девочка в легких платьях». Мама предупреждала меня сотни раз: «Береги кожу, Элин. Никаких синяков, никакой неосторожности. Ты — мой главный проект».
Я знала, что она скажет. Я видела её лицо в гневе. «Безответственная девчонка! Ты испортила всё! Как мы замажем это месиво на фото?»
— Мама меня убьет, — прошептала я, всхлипывая. — Она просто меня уничтожит.
— Тише, тише... — Софи оглянулась на пустой дом. Родители уехали на благотворительный вечер, прислуга была в другом крыле. — Давай я попробую промыть...
— Что здесь происходит? — низкий, еще не до конца огрубевший, но уже властный голос заставил нас обеих вздрогнуть.
Даниэль стоял на ступенях террасы. Ему было двадцать два, он только что вернулся со спортивных сборов — загорелый, в простой белой футболке, с книгой в руках. Он смотрел на нас сверху вниз, слегка нахмурившись.
— Она упала! — крикнула Софи. — Даниэль, у неё там всё в крови!
Он отложил книгу и быстро спустился к нам. Я инстинктивно попыталась прикрыть колено ладонью, чувствуя себя ужасно неуклюжей и жалкой под его взглядом.
— Дай посмотрю, — он опустился на одно колено прямо на асфальт, не заботясь о своих светлых брюках.
Его руки были сухими и теплыми. Он осторожно отвел мою ладонь в сторону. Я затаила дыхание. Даниэль Дрейк трогал меня. Это было так странно и так... правильно.
— Ссадина глубокая, но кость цела, — заключил он. Он посмотрел мне в лицо и заметил слезы. — Сильно болит?
— Моя мама... — я всхлипнула, не в силах сдержаться. — У меня съемка завтра. Она будет в ярости. Она скажет, что я всё испортила.
Даниэль на мгновение замолчал. В его глазах промелькнуло что-то похожее на понимание — он тоже знал, что такое завышенные ожидания родителей.
— Софи, принеси из моей ванной аптечку. Ту, что с синим крестом, — скомандовал он сестре.
Когда Софи убежала, мы остались одни в золотистом свете заката. Даниэль достал чистый носовой платок и осторожно промакнул кровь вокруг раны.
— Она не узнает, Элин, — сказал он тихо, глядя на мое колено.
— Как? Это же невозможно скрыть...
— У меня есть специальная мазь для спортсменов, она ускоряет заживление и снимает отек. А завтра утром я пришлю к тебе своего знакомого гримера. Она работает на телевидении. Она перекроет это так, что даже камера не заметит.
Я смотрела на его сосредоточенное лицо, на то, как бережно он обрабатывал мою рану, когда Софи вернулась. Он сам промыл ссадину антисептиком — я зашипела от боли, и он тут же подул на кожу. Этот жест, такой простой и интимный, заставил мое сердце забиться где-то в горле.
— Ну вот и всё, — он наложил аккуратную повязку. — Сегодня не мочить. Мазь наносить каждые три часа. И перестань дрожать. Ты не виновата в том, что асфальт твердый.
Он поднялся и протянул мне руку, помогая встать. Я чувствовала себя так, словно меня только что спас принц из сказки.
— Спасибо, Даниэль, — прошептала я.
Он кивнул, коротко улыбнувшись уголком губ — той самой улыбкой, которую я потом буду видеть в своих снах годами.
— Иди в дом. Софи, присмотри за ней.
В ту ночь я не могла уснуть. Я трогала белую повязку и чувствовала фантомное тепло его пальцев на своей коже. Мама действительно ничего не заметила на следующий день — гример, присланная Даниэлем, сотворила чудо. Съемка прошла идеально.
Но для меня главным было не это. Главным было то, что в огромном холодном мире нашелся человек, который защитил меня от гнева собственной матери. Человек, который увидел мою слабость и не воспользовался ею, а закрыл своим щитом.
***
Я открыла глаза в своей новой пустой квартире. Холодный свет уличных фонарей падал на белые стены.
Я посмотрела на свое колено. Там, под кожей, остался едва заметный шрам — память о том лете. Я провела по нему пальцами. Пять лет назад он лечил мои раны. Сегодня он наносит новые, более глубокие, которые не замажет ни один гример в мире.
Тот Даниэль из солнечного сада умер. Или его никогда не существовало, а я просто выдумала его, чтобы было во что верить.
Тишину пустой квартиры разрезал резкий, короткий звонок в дверь. Я вздрогнула. Сердце, которое до этого едва теплилось, забилось о рёбра с удвоенной силой. Я не стала спрашивать «кто там». В этом доме не было гостей. Был только хозяин.
Я открыла дверь. Даниэль Дрейк стоял на пороге, заполнив собой всё пространство дверного проёма. На нём был тёмно-серый костюм, идеально сидящий на широких плечах, и пальто, которое он небрежно расстегнул. Никаких следов усталости — только всё то же пугающее совершенство.
Он вошёл внутрь, даже не глядя на меня, и медленно оглядел прихожую. Его взгляд был хозяйским, оценивающим.
— Вижу, ты распаковала только одну коробку, — его голос, низкий и сухой, эхом отразился от голых стен. — Тебе не нравится здесь, Элин?
— Здесь... пусто, — ответила я, прислонившись к стене. — Но я выполняю твоё условие. Я в изоляции.
Даниэль прошёл в гостиную, остановившись у панорамного окна. Он смотрел на огни города так, словно они были его собственностью. Я стояла в нескольких шагах позади, и внезапно моё внимание привлёк его жест: он поправил манжет рубашки точно так же, как делал это пять лет назад, когда бинтовал мне колено. Те же уверенные, точные
