За секунду до любви - Вирсавия Вайс

эхо моего шёпота затерялось в этом безмолвии.

Я вошла осторожно, будто боялась разбудить призраков этой квартиры. Я знала, они здесь. В нашем счастливом смехе и стонах, в наших криках, ссорах и примирениях, они тут прячутся по углам и ждут того мгновенья, когда снова наполнят эту квартиру. Пол в прихожей был чистым, даже слишком. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в неплотно задернутых шторах гостиной, поймал миллиарды пылинок, танцующих в воздухе. Они были единственным движением в этой застывшей реальности.

— Стёфания Альбертовна, — с гулким эхом голос шофёра пронёсся по коридорам, заставляя меня вздрогнуть, схватиться за косяк. Я стояла в дверях кухни, оглядывая её болезненно-стерильную чистоту.

— Ставьте всё в прихожей, пожалуйста, — мой голос прозвучал громко и неуместно в этой тишине. Водитель за моей спиной молча принялся выгружать сумки и чемоданы в прихожую, образуя небольшой завал. А я… Я так и стояла, ухватившись одной рукой за косяк, а другой сжимая до боли ручку переноски, где Машка, наконец, уснула, укачанная дорогой.

«Я дома», — попыталась убедить себя. Но ощущения дома не было. Было ощущение музея. Или склепа. Склепа нашего короткого, яркого и так трагически оборвавшегося романа.

— У бурных чувств неистовый конец… — прошептала я, закусывая губу.

Водитель закончил, положил ключи от «Тахо» на узкую консоль у зеркала.

— Всё, Стэфания Альбертовна. Позвоните, если что. Альберт Францевич приказал дежурить внизу, на парковке, первое время.

— Спасибо, — кивнула она, не оборачиваясь.

Дверь закрылась. Я осталась одна. Совершенно одна в этой клетке на седьмом этаже, где каждый сантиметр напоминал о нём.

Скинув обувь, босиком, осторожно, как по минному полю, я пошла по квартире.

Гостиная. Диван, на котором мы развалившись смотрели старый фильм, и он уснул, положив голову мне на колени. Теперь на нём лежал белый чехол. Стол — чистый, сияющий стеклянной столешницей. Ни одной бумажки, ни чашки. Только слой пыли. Проведя по нему рукой, вздохнула, разворачиваясь, выходя в коридор.

Я снова вернулась на кухню, гулкую, холодную, пустую. Холодильник гудел вхолостую. Открыв его, вздохнула — пусто. Даже лоток для льда был сухим. И даже в морозилке пустота. Лёд слегка похрустывал. Появилось стойкое ощущение, что квартиру подготовили на продажу. Нет, нет, нет…

Я открывала шкафчики. Один за другим. Ничего! Пустота. Эта грёбаная пустота. Ни банки с его любимым кофе, ни упаковки с сахаром-рафинадом, ни… Даже соли!

Закрыв последний шкафчик, прислонилась лбом к деревянному фасаду. По спине пробежала дрожь. Он не просто уехал. Он исчез. Стер себя из этого пространства с такой тщательностью, что было понятно. Он не собирается сюда возвращаться.

Спальня.

Дверь была приоткрыта. Я толкнула её, и сердце упало.

Большая кровать, на которой мы провели так мало, но таких жарких ночей, была застелена новым, идеально выглаженным бельём безликого, холодного серого цвета. По армейски заправленное одеяло, ни единой складочки или залома. Подушки — так же идеально прямые, лежащие, словно их укладывали по линеечке, как в отеле. В комнате такая идеальная чистота, что дурно делалось. Ни его футболки на спинке стула, ни моих заколок на тумбочке. Тумбочки… Я подошла, открыла ящик. Пусто. Как и в шкафу, в его половине, где сиротливо висело всего лишь несколько вешалок. И всё.

Он собрал всё. Всё, что могло напоминать о нём самом. Или обо мне.

Машка во сне всхлипнула. Я вздрогнула, очнувшись от столбняка. Вернувшись в прихожую, поставила переноску на пол, сама опустилась рядом на корточки, обхватив голову руками.

«Что ты делаешь, дура? — шептал внутренний голос. — Он в Сирии. Он думает, что ты мертва. Он стёр тебя из своей жизни, потому что иначе сойдёт с ума. А ты приползла сюда, как призрак, и ждёшь, что он выскочит из-за угла с криком «Сюрприз!»?

Но другой голос, тихий и упрямый, настаивал: «Это его крепость. Последнее место, где он был собой. Ты должна быть здесь. Когда он вернётся. Чтобы он увидел тебя. Живую. Чтобы у него не было ни секунды на сомнения».

Нет, нет, нет… Хоть что-то!

Я поднялась. Ноги были ватными. Медленно прошла по коридору в гостиную, к панорамному окну, дёрнула шнур. Шторы разъехались с лёгким шелестом, открывая вид на серую апрельскую Москву, только-только просыпающуюся от зимней спячки. Этот вид, который я так обожала, наслаждалась им, сидя у него на коленях.

— Я всё равно никуда отсюда не уйду! — прошептала я, выдыхая горячий воздух на холодное стекло, выписывая тонким пальцем слова: «Я вернулась», глядя в зыбкую морось, за которой клубились вечерние тучи. — Я здесь. Я буду ждать. Сколько потребуется. Но только до лета, договорились? Потом… потом я… Я найду тебя сама.

Я обернулась, окинув взглядом пустую, чистую, холодную квартиру.

— Первым делом — еда, — сказала я вслух, чтобы разогнать тишину. — Потом — раскладываем вещи. Потом — живее-живёхонько налаживаем быт. Ничего солнышко, — я бросила взгляд на мирно сопевшую Машку и улыбнулась, — мама превратит этот мавзолей в уютное гнёздышко. Я тебе обещаю: день-два, и оно смнова станет нашим домом.

Подхватив переноску, переноску протопала на кухню, стряхивая с себя эту паутину безнадёги. Надо вскипятить чайник и заказать доставку. Первое движение. Первый шаг к тому, чтобы снова наполнить эти стены жизнью. Его и своей. Нашей жизнью.

Пальцы бегали по телефону, вбивая список самого необходимого, начиная от банки его любимого кофе и заканчивая набором в ванную. А ещё тапочки… тридцать пятый и сорок пятый.

За окном Москва зажигала огни, не подозревая, что в одной из высоток, в квартире с видом на весь город, только что воскресла мёртвая. И теперь ей предстояло самое трудное — вернуть к жизни того, кто оплакал её и ушёл в небытие.

Глава 83

— Ну как вы тут? — Танька скинула туфли и, подхватив сына, вплыла в квартиру. — Обживаетесь?

— Тань! — Шмыгнув в бойлерную, засыпала в машинку стиральный порошок и, выставив режим «детское», щелкнула кнопкой. — Проходите в столовую, там Машка в манеже, кидай Жорку к ней и ставь кофе.

За окном уже конец мая. Машка уже во всю садилась. Сидела она, конечно, ещё так себе, больше напоминая валяшку. Н-да, именно валяшку, потому что сразу заваливалась набок, но... Тут же бухтя, как старый самовар, она пыталась сесть, хватаясь за всё подряд. Педиатор чуть не волосы на себе рвала, вереща, что для девочки это рано. Мы родились раньше срока, да ещё я, мамаша без мозгов, родила ребёнка непонятно где, и вообще... Её наблюдать и наблюдать, потому что ну не может быть она вся такой