Я вылечу тебя - Джиджи Стикс
— Я знаю Аметист, — бормочу я. — Она бы не пошла на такой макиавеллиевский ход.
— Но ее альтернативная личность могла бы, — отвечает Джинкссон.
— У нее нет диссоциативного расстройства идентичности. Я бы уже встретился с ее альтер-личностями.
— Значит, она — спящий агент, запрограммированный на действие в случае необходимости.
То, что рассказал мне ее дядя перед тем, как мы его отпустили, поразило меня до глубины души. Вскоре после того, как он попал в тюрьму, мать Аметист навестила его в тюрьме, чтобы узнать что-нибудь о пропавшей дочери. Она думала, что Клайв знал бы, потому что у него были рабочие отношения с Отцом. Через свой неудачный членский сайт.
Значит, она верила, что у Отца есть Аметист. Мог ли Отец запрограммировать Аметист, чтобы тот убил меня?
Нет. Я отказываюсь в это верить.
Я смеюсь, желая отмахнуться от этого предположения, но смех получается неубедительным.
— Это не научная фантастика.
— Твой отец проводил над нами всеми эксперименты. Кто сказал, что он не заходил дальше с «Лолитами»? Девочек забрали у нас не просто так, и не потому, что нас раздражал их плач.
У меня сжимается челюсть. Джинкссон приводит несколько веских доводов, но факты из истории Аметист указывают на то, что она росла с матерью — по крайней мере, после того, как ей исполнилось десять. В одиннадцать лет она поступила в Академию Тургис вместе с Майрой Манчини. В тринадцать лет она столкнула своего учителя музыки с крыши, где был разбит сад. После этого она предстала перед судом, который признал ее невиновной по причине невменяемости.
У меня есть записи о том, как она училась в Гринбриджской академии для девочек с поведенческими проблемами, а затем поступила в Государственный университет Олдерни. Тайлер и его команда нашли статьи об исчезновении Спарроу и Уайлдер Рид, которых в последний раз видели танцующими на вечеринке в компании Аметист.
— Признай это, — говорит Джинкссон. — Кто-то мог добраться до нее, пока она была в Гринбриджской академии. Что-то могло случиться. Но если бы отец хотел моей смерти, он бы отправил убийцу в камеру смертников.
— А что, если ему нужны были твои секреты? — спрашивает Джинкссон. — У тебя есть фирма, которая конкурирует с «Мойраем». У тебя есть связи среди сотрудников службы поддержки. Средство, с помощью которого он сможет вернуть все, что было отнято у него, когда ты заставила его пасть в немилость.
Он приводит несколько отличных доводов. Отличных, но неверных. Я качаю головой, не желая верить, что Аметист стала бы работать на отца, даже против своей воли.
— Да ладно тебе. Это не так уж и сложно, — говорит он. — Сколько из сотен женщин, писавших тебе письма, были от твоего отца или его агентов? Со временем они могли бы разделить тест на части и усовершенствовать свои подходы, пока не нашли идеального кандидата, способного проскользнуть мимо вашей защиты.
По моим венам разливается жар, раздувая пламя отрицания. Я поворачиваюсь к нему и хмурюсь. Если бы я не был привязан, как Ганнибал Лектер, я бы врезал ему кулаком по лицу.
— Думаешь, мной так легко манипулировать?
— Нет, не так легко. Но за сколько лет у него были данные о вас? Отчеты с мест, наблюдения, психологические экспертизы, медицинские записи, записи с камер наблюдения. Личность Аметист была бы неотразима. Гражданская, совершившая свое первое убийство в возрасте тринадцати лет, заключенная в тюрьму жестокими родителями и взывающая о герое, который освободил бы ее.
— Ты читал наши письма? — огрызаюсь я.
— Это моя работа — прикрывать твою спину.
— Я больше не в камере смертников, — огрызаюсь я. — Если ты так беспокоишься о моем благополучии, тогда помоги мне встать с этой кровати.
Он хмурится.
— Зачем?
— Потому что в твоей теории больше дыр, чем в учебной мишени на стрельбище. Ты забыл ту часть, где я видел, как Аметист зарезала мужчину в целях самообороны, и ту часть, где четверо придурков вломились к ней в дом и пытались изнасиловать ее прямо на кухонном столе.
Он вздрагивает, его лицо бледнеет, но он прогоняет этот образ.
— Тогда как ты объяснишь то видео или клип, на котором она садится в частный самолет?
— Я не могу. Но я знаю человека, который мог бы.
Он хмурится.
— Кто?
— Преподобный Томас Динсдейл. Выпусти меня и пройдем со мной в Мемориальную больницу Саймона. Нас не будет два часа.
Джинкссон бросает взгляд на дверь. Он потирает подбородок подушечкой большого пальца. Он размышляет, действительно ли сможет незаметно вывести меня, не привлекая внимания медиков. Такое же выражение лица у него было, когда я предлагал ему тайком выбраться из постели, чтобы стащить что-нибудь из буфета. Он поддаётся искушению, но не хочет злить Изабель или Камилу.
— Аметист не хочет там оставаться, — говорю я. — Что бы ты о ней ни думал, она не заслуживает того, чтобы оказаться в лапах такого человека, как мой отец.
Его лицо смягчается, и он вздыхает.
— Ладно, но если ты не вернешься, я прострелю тебе коленные чашечки и притащу обратно, чтобы ты предстал перед своими сестрами.
7. АМЕТИСТ
Тело Долли такое же, как у меня, за исключением шрамов. Глубокие шрамы, как мне сказала мама, остались после автокатастрофы и тоже покрывают ее торс, но их разделяют на две части несколько более мелких порезов. Такие шрамы я бы ожидала увидеть на закаленном в боях воине, а не на двадцатичетырехлетней женщине. Я не могу понять, сама ли она их нанесла или кто-то использовал ее в качестве мишени.
Топография ее кожи — наименьшая из моих проблем. После того как Локк всадил мне в шею еще одну иглу, Долли отослала Фена, оставив меня лежать без сознания на зеленом экране. Локк даже не дал мне успокоительное. Успокоительное лишило бы меня сознания или хотя бы притупило бы ужас и унижение от того, что меня раздевает мой собственный двойник.
От каждого прикосновения у меня мурашки бежали по коже, а желудок выворачивало наизнанку. Я думала, что меня стошнит. Она выставила меня на всеобщее обозрение, подвергла меня их непристойным комментариям. Я хотела спрятаться в самых глубоких закоулках своего сознания, забыть об ужасе, который испытывала, когда
