Одержимые - Витольд Гомбрович
Почтенный старец внезапно чихнул и открыл глаза – а открыв их и обнаружив уставившегося на него юношу, немедленно вытаращил и выпучил свои маленькие голубоватые глазки так, точно привидение увидал. Лицо его покраснело. Он попытался что-то сказать, пошевелил губами и вдруг тоненько вскрикнул:
– Франек! Франек! – И протянул руки вперед. Но его спутник тут же отвернулся от окна и быстрым движением опустил шторку на двери.
Вальчак, не очень понимая, что произошло, почел, однако, за благо удалиться и заглянул в следующее купе. Здесь он обнаружил картину не менее любопытную и даже в чем-то схожую с давешней, но в чем-то и диаметрально противоположную. В купе находилась молодая девушка – и спала.
«Ага, – подумал юноша, – это небось та самая панна Охоловская».
Лица разглядеть он не мог, поскольку его закрывала рука, но Вальчака удивило то, как спала девушка: элегантно одетое, стройное и нежное тело было перекошено и небрежно пристроено в углу, а согнутые в коленях ноги закинуты на противоположную скамью таким образом, что оказались чуть ли не выше головы; попытайся кто-нибудь специально найти самую неудобную позу для сна, он и то не смог бы улечься более эксцентричным и даже бесчеловечным образом. Так и подмывало потрясти девушку за плечо и воскликнуть: «Да как это вы так спите?!»
– Она ведь спит, совершенно не заботясь о себе, – пробормотал он. – Точно вовсе себя не уважает. Как будто ей все равно, голова у нее ниже ног или ноги ниже головы… А ведь вроде такая элегантная…
Поезд катился, монотонно погромыхивая, все вокруг тряслось и подскакивало, в том числе и спящая девушка. Вальчак разглядывал ее с таким любопытством, что совершенно забыл, где находится и куда едет.
В сущности, она не слишком ему нравилась, он предпочитал женщин постарше и попышнее, но было в ней нечто такое, что он глаз не мог оторвать. И вдруг его осенило:
– Да ведь она спит в точности как я!
Действительно, всякий раз, проснувшись ночью, Вальчак обнаруживал себя в подобной позе – он спал точно так же, и товарищи даже не раз смеялись над ним. Ну ладно, он – это понятно, но чтобы столь утонченная барышня спала эдак вот, позабыв о самоуважении…
«Она спит, словно на лавке в полицейском участке, – подумалось Вальчаку. – Интересно, это и есть Охоловская?»
Ее легкое пальто висело на вешалке рядом с дверью. Из кармана торчал белый конверт. Юноша заколебался, но любопытство взяло верх над порядочностью: он вытащил письмо и, поглядывая на спящую девушку, начал читать. Да, это была она. Письмо, адресованное Майе Охоловской, гласило:
Моя дорогая Майечка!
Если ты захочешь пробыть в Варшаве еще пару дней, то пожалуйста, я тут вполне справляюсь, а постояльцев – увы – очень мало. Ужасно, что нам приходится пускать чужих людей в наш милый старый дом. Но ничего не поделаешь! Если бы это, по крайней мере, окупалось! Однако я хотела написать тебе о другом. О твоей помолвке с паном Генриком.
Мое дорогое дитя, ты знаешь, как сильно я желаю тебе счастья. Я предоставляю тебе полную свободу решать, поскольку знаю, что ты все равно меня не послушаешься, но твоя скрытность мучает меня ужасно. Смешно писать об этом в письме, когда мы через пару дней увидимся, но честно признаюсь, что не умею с тобой разговаривать.
Разве может это не печалить мать – невозможность взаимопонимания относительно предметов столь важных и сокровенных? Однако отношения между нами сложились таким образом, что иные вопросы я готова обсудить скорее с совершенно посторонним человеком, нежели с тобой.
Доченька моя дорогая, не сердись на мои слова. Я знаю, что ты меня любишь, и ты знаешь, что я готова за тебя жизнь отдать, но нет у нас с тобой общего языка. Поэтому хочу воспользоваться тем, что мы сейчас далеко друг от друга, и попытаться в письме сказать тебе то, что лежит у меня на сердце. Прими это к сведению, и не будем более этого касаться, хорошо?
В последнее время я боюсь за тебя настолько, что это отравляет мне всякую спокойную минуту.
Я боюсь твоей красоты, твоей молодости, я предпочла бы, чтобы ты была менее самоуверенна… Как бы это сказать? Я ощущаю в тебе ожесточенность, честолюбие, ненасытную жажду счастья. Мне кажется, ты так охоча до жизни, так теснит тебя наше скучное деревенское существование, что ты готова на все, лишь бы получить доступ к богатой столичной жизни.
Ты полагаешь, Генрик даст тебе все это? В самом ли деле ты к нему привязана или просто хочешь с его помощью вырваться отсюда? Быть может, ты уже и сейчас знаешь, что спустя пару лет оставишь его?..
Впрочем, даже если ты ощущаешь к нему симпатию, не объясняется ли это чувство как раз родством ваших натур, этой ненасытной жаждой жизни? Порой мне кажется, что ни он тебя не уважает, ни ты его, – что это просто расчет и союз двух совершенно диких зверей. Боже, что я такое пишу! Ну да ладно. Если я ошибаюсь, если это просто отсутствие понимания со стороны старой женщины, каковой я являюсь, воспитанной в другие времена и на других идеалах, то не держи на меня зла.
Однако пойми, как мучительны для меня подобные предположения. Мир с каждым днем становится для меня все более страшным и загадочным. Вы, молодые, не обладаете чувством собственного достоинства, не уважаете ни себя, ни других – вот что хуже всего.
Деньги, которые ты взяла в Варшаве, можешь потратить полностью, поскольку я неожиданно получила 1300 злотых: Липковские расплатились. Я настолько отвыкла от крупных сумм, что, ей-богу, боюсь держать такие деньги дома! Пока положила в твой шкаф, в левый ящик. Пожалуйста, не экономь, купи себе из гардероба все, что требуется, на это мы всегда найдем средства, всенепременно. Ужасно, что я сама поощряю в тебе тягу к роскоши, но ты мне слишком нравишься! Это худшая из моих слабостей! Надеюсь, ты подшлифовала свою игру за эти несколько дней в Варшаве. Не сердись на меня, детка, подумай о том, что я написала, и сделай вид, будто не получала этого
