Роковая одержимость - Джессика Маседо
Леон попытался сделать шаг вперёд, но из раны потекла кровь, и он запнулся.
Она закричала, снова подняла руку, и тогда... что-то во мне сломалось. Адреналин зашкаливал, и она не заметила, как я подошла.
Я навалилась на неё всем телом и услышала, как пистолет упал на пол, раскатившись, словно гром, в наступившей напряжённой тишине.
Мы упали вместе, и её тело с силой ударилось о пол. Пистолет выскользнул из её рук. Она плакала и кричала от отчаяния. Я, всё ещё тяжело дыша, повернулась и увидела Леона, стоящего на коленях. Его штаны были в крови, а взгляд был прикован ко мне со смесью изумления и... облегчения.
Именно здесь, на этом холодном, испачканном кровью полу, я поняла: никто в этом доме не выйдет невредимым.
Но, может быть, я не стану следующей жертвой.
Может быть... я уже всё изменила.
Мир на секунду затих. Может быть, это была пульсация крови в моих ушах, а может быть, ужасу нужна была тишина, чтобы укорениться. Женщина лежала на полу, упав, но не сломавшись. Пистолет всё ещё был там, в нескольких сантиметрах от её пальцев, и её глаза, даже наполненные слезами и неконтролируемым чувством, продолжали смотреть на меня, как будто я была кривым зеркалом повторяющейся судьбы.
Мне следовало отступить. Подождать Леона. Закричать. Но ничего из этого не произошло. Потому что во мне уже что-то поднялось. Не страх, а что-то другое: древнее, инстинктивное и тёмное.
Сила, которая исходила не от разума, а из глубинных, первобытных инстинктов. Я ясно осознала, что в этот момент либо она умрёт... либо я...
Женщина протянула руку к пистолету.
Я не успела подумать.
Я врезалась в неё с такой силой, что даже не подозревала, что способна. Я схватила её за запястье и сильно сжала.
Она закричала, и я тоже.
Звук был звериным, надрывным, отчаянным.
Мои кулаки обрушились на её лицо с яростью, которая была не только моей. Это была ярость всех тех версий меня, которых заставляли молчать, держали в ловушке, подавляли. Это была ярость Анджелы, за которой наблюдали, которую связывали, к которой прикасались, не зная, где начинается желание, а где заканчивается страх. Это была ярость испуганной женщины, которая была не совсем здорова психически, и возможно, носила ребёнка в своём чреве.
Я ударила снова... и ещё раз.
Мои руки скользили от крови, колени болели, но я не останавливалась.
Она больше не двигалась, но я продолжала. Потому что дело было не в ней. Дело было во мне.
Когда я наконец остановилась, моя грудь бешено вздымалась и опускалась, глаза горели, руки были в крови, а колени прилипли к холодному полу.
Женщина лежала там. Безжизненная, с неузнаваемым лицом. Безмолвная смерть нависла над комнатой, словно не нуждаясь в представлении.
Я медленно поднялась, дрожа… Леон всё ещё стоял позади меня на коленях, раненый, и смотрел на меня взглядом, в котором смешались изумление и что-то более глубокое, от чего мне было больно на него смотреть.
Он ничего не сказал. Он не двигался. Он просто смотрел на меня. И тогда я поняла, что тоже могу это сделать. Я тоже могу быть монстром...
Я посмотрела на свои окровавленные руки, на пол, залитый кровью, на изуродованное лицо женщины, которая, возможно, просто хотела, чтобы её услышали, и почувствовала глубокую боль в животе.
Это была не боль. Это было напоминание.
Внутри меня появилось что-то новое, что тянуло меня назад, но просило меня не терять себя полностью.
Но в тот момент, когда я увидела тело, кровь, услышала молчание Леона и биение собственного сердца, я не была уверена, что всё ещё знаю, кто я такая. И узнаю ли когда-нибудь снова.
ГЛАВА 41
Солнце ещё не взошло, когда я села на пол в гостиной, подтянув колени к груди и спрятав лицо в ладонях. Тело, лежавшее в центре комнаты, казалось нереальным, словно это был фрагмент грязного и жестокого сна, который начал рассеиваться.
Кровь всё ещё была на моих руках, темнела под ногтями и засыхала неровными полосами на коже. В воздухе чувствовался металлический привкус... и всё же среди осколков рассвета было что-то другое. Новая тишина. Тишина без угрозы.
Леон прислонился к противоположной стене, его плечо было наспех перевязано, черты лица напряжены, но спокойнее, чем в какую-либо другую ночь. В его глазах не было боли. Была усталость и странное облегчение, которое меня напугало. Как будто наконец-то он был свободен... или пуст.
Я посмотрела на телефон на столе.
Экран всё ещё был включён.
Дрожащие пальцы колебались несколько секунд, которые показались мне годами... и я набрала номер.
— Анджела, — сказал он хриплым голосом. — Подожди.
— Я не могу, Леон.
— Это была самооборона.
— Я знаю.
Между нами больше не было злости.
Никаких мольб.
Я даже не кричала.
— Но это должен сказать кто-то другой, кроме нас двоих, — возразила я. — Кто-то, кто мог бы посмотреть со стороны. Верить в то, что осталось.
Он приближался медленно, словно ступая по невидимым обломкам. С каждым шагом боль в плече заставляла его дышать глубже и медленнее. Подойдя ближе, он опустился передо мной на колени, не сводя с меня глаз.
— Она ворвалась в комнату. Она выстрелила. Он хотела убить нас. Ты отреагировала. Это не было преступлением, Анджела. Это было ради выживания.
Я закрыла глаза, чувствуя, как груз правды обрушивается на меня медленными, тяжёлыми волнами.
— Я знаю, — повторила я. — Но я не хочу, чтобы это тело было здесь. Я не хочу, чтобы это стало ещё одной тайной, скрытой внутри меня.
Он медленно кивнул и больше не пытался меня переубедить. Он не сказал, что позаботится обо всём. Он просто стоял на коленях, касаясь моей руки своей окровавленной рукой, и в этом безмолвном жесте я поняла, что он не даёт мне выбора... он позволяет мне вернуть то, что он никогда не должен был отнимать: моё место в этом мире.
Звук сирены вдалеке был тише, чем я себе представляла.
Как будто этот день открывал что-то новое, что-то, чему мы ещё не знали названия.
Когда прибыли офицеры, серый свет начал окрашивать небо в оранжевые тона. Они вошли осторожно, с оружием наготове, но увидели только раненого мужчину, женщину на коленях и бездыханное тело.
Посреди всего этого стояла тишина, которая, казалось, говорила: «Всё кончено».
Мы рассказали о каждой секунде, каждом крике и каждом выстреле.
Леон говорил спокойно. Я тоже.
