Олег Волховский - Маркиз и Жюстина

Ознакомительная версия. Доступно 10 страниц из 61

Из дневника Жюстины

Из больницы меня выпустили только через две недели, приказав поменьше волноваться. Маркиз воспринял последний совет чересчур всерьез и окончательно поставил крест на СМ-практике. Я протерпела месяц и начала возмущаться.

– Нет, – только и сказал он.

Не то чтобы меня очень мучил мазохистский голод… Это неприятное чувство я несколько компенсировала стоянием на коленях и сидением у ног. Против этого Маркиз не протестовал, вероятно, считая Д/с менее опасным для моего здоровья, чем СМ-методы.

Но меня волновало, что Господин не может самореализоваться как верхний, и найдет другого боттома. Я боялась его потерять. И наши отношения стали напоминать известный анекдот:

«Мазохист: Ну помучь меня, ну помучь!

Садист: Не бу-уду!»

Вероятно, настоящий садист и должен так поступать, но от многих Тематических садистов я неоднократно слышала совершенно противоположные утверждения: «Я никогда бы не стал делать с моим партнером то, что бы ему не нравилось». Маркиз явно принадлежал к этой последней разновидности садистов. А потому у меня оставалась надежда убедить его, что таким воздержанием он обеспечит мне мокрую от слез подушку, а себе – нервный срыв. То есть достигнет ровно противоположного результата.

Но Маркиз был тверд, как гора Фудзи, не иначе ловил кайф с садизма первого типа.

И тогда я решилась…

Он не имел обыкновения прятать от меня свои записные книжки, так что я быстро нашла телефон Небесного Доктора.

– Добрый день! Это Жюстина. Помните?

– Конечно.

– Нам надо поговорить.

– Приезжайте! Время терпит? – спросил он.

– Более или менее.

– Послезавтра в шесть. Вам удобно?

– Да, удобно.

Он словно знал расписание тренировок Маркиза. Как раз послезавтра он должен уйти и именно в половине шестого.

Док назвал адрес. Район Кутузовского. Должна успеть…

Я не поехала на машине из-за возможных пробок. Но даже на метро все-таки опоздала минут на десять.

Небесный Доктор жил в одном из элитных жилых комплексов на берегу реки Сетунь. Я подумала, откуда у него деньги. Якобы исследователь Китая. Они сейчас с хлеба на квас перебиваются. Может, родственники – влиятельные люди?

Квартира на тридцатом этаже, в пентхаусе. Я прошла по мягкому ковру коридора и позвонила. Он открыл, улыбнулся.

– Заходите.

Воздух пахнет благовониями. Тихо звучит восточная музыка. На стенах – китайские и японские свитки. Цветы, даосские святые, горы и потоки. У зеркала – явная икебана с желтой хризантемой в центре композиции. Вместо люстры – китайский фонарь.

Входим в большую комнату, напоминающую оранжерею. В обрамлении цветов и бонсаев – огромное окно с видом на вечерний город. По стенам – свитки с иероглифами.

– Садитесь. Я принесу чай.

Я опустилась в белое, обитое кожей кресло, словно в облако. Перед креслом – низкий прозрачный столик.

Док принес зеленый чай и начал рассказывать о надписях на свитках. Мне запомнилась одна:

Да будет славен трехфутовый меч в руках великих юаньских воинов:

Ведь это все равно, что рубить весенний ветер среди вспышек молнии…

– Это стихотворение Цзы-юаня, чаньского монаха, основавшего в Японии монастырь Энгакудзи, – прокомментировал Небесный Доктор. – Когда он жил в Китае, солдаты династии Юань заняли его храм и хотели убить Цзы-юаня, но тот только спокойно прочитал это стихотворение.

Остальные цитаты оказались высказываниями дзэнских учителей в момент достижения Сатори. Целью моего визита Док нимало не интересовался.

– Вам не интересно, о чем я хотела говорить с вами? – наконец спросила я.

Он улыбнулся:

– Я знаю. Нам во-он туда!

Док указал на черную, украшенную драконами дверь в глубине комнаты, и мне почему-то стало не по себе.

– Подождите, – сказал он. – Допейте сначала чай.

Я с трудом проглотила последний глоток и поставила чашечку.

Он встал и взял меня за плечо.

– Пойдемте!

Комната, в которой мы оказались, напоминает музей истории пыток всех времен и народов. Коллекция плетей, кнутов и стеков, развешанная по стенам, содержит, в том числе, девайсы с железными и цепными наконечниками и вплетенными в концы кнутов кусочками стекла. У стен разнообразные пыточные станки, по черному деревянному столу разложены клещи, щипцы всех форм и размеров и раскрывающиеся железные груши для введения в различные отверстия тела.

Есть также предмет, снабженный острыми чешуйками, который я опознала как фаллос Сатаны.

Картину дополняет прибор, напоминающий вольтметр, с проводами, контактами и регулятором сопротивления – весточка из века двадцатого, увы, ничуть не более милосердного, чем предыдущие.

– Как вам моя коллекция? – поинтересовался Док, запирая за нами дверь.

– Очень впечатляет.

– Пытки электричеством до сих пор распространены, – заметил Док. – Их применяют в Китае, Турции, Западном Тиморе, да и в других странах. Очень удобный метод: можно точно варьировать силу боли, и при тщательном контроле практически исключена возможность случайно убить подозреваемого. Используется только постоянный ток. В отличие от электрического стула, который работает на переменном.

– А я слышала, что игры с электричеством опасны и убить им несложно.

– Просто уметь надо, – улыбнулся Док.

На противоположной стене висят металлические жезлы с рукоятками и крюками у основания, длинная палка с еще более длинной цепью с грузом на конце и деревянные наручники в форме цифры восемь, разорванной посередине: два соединенных вместе незамкнутых кольца.

Я удивленно смотрю на эти приспособления.

– Это дзиттэ, орудия и символы власти японской средневековой полиции, – поясняет Док. – Крюк нужен для того, чтобы ловить лезвие меча или ножа нападавшего. Цепь использовали, чтобы нокаутировать нарушителя, легко ранить или измотать его, не давая приблизиться и применить меч для нападения. Преступника надо было взять живым, поэтому при первой возможности его надежно связывали веревкой. Существовало целое искусство связывания – ходзёдзюцу.

Веревки делались из туго скрученного льняного волокна, отбитого до мягкости, но использовали и пеньковые. Было великое множество узлов: простых, быстрых, скользящих, самозатягивающихся в случае сопротивления арестованного или его попыток высвободиться.

Умели связать руки так, что пленник мог, например, есть, но не вступить в схватку, ноги – так, что он мог стоять, но не идти, или идти, но не бежать; или фиксировали настолько жестко, что он вообще не мог шелохнулся.

Веревку для ходзёдзюцу держали сложенной так, чтобы при разматывании она не путалась, и хранили в рукаве или кармане кимоно. Чтобы подавить сопротивление врага, пока его связывали, причем одной рукой – другая в это же время занималась веревкой – было необходимо знание тайцзи, активных точек на теле человека. Был и другой способ: пленника клали ничком, а над его шеей втыкали в землю меч лезвием вниз, что отбивало желание шевелиться.

Ознакомительная версия. Доступно 10 страниц из 61