След Чайки - Броня Сопилка

чёрные врата, и ненавистный свет больно впился в глаза, полные злобной тьмы. Пришедшие букашки тащили белые полотна с её ликом…

Они посмели своими грязными лапами марать её черты!!!

Убиииить!!!

Но лик, сорвался со знамени, рванулся навстречу белой птицей, горьким криком, пронзительным плачем…

Мир перевернулся, вспыхнул болью, а из груди тёмного бога проросли антрацитовые шипы…

Я открыл глаза.

Вокруг царила потрясенная тишина, лишь где-то в нервном припадке билась муха.

– Вот так всё и было, спасибо Шимарису, – Шеннон мрачно кивнул мне. – Я свалился, отступив перед ликом погубленной мною святой Сигалин, и упал на шипы у собственного чёрного трона. Повезло.

– Мой бедный, – глаза Лины полнились слезами. Танни выглянула из её плеча, недовольно фыркнула, заискрив, и спряталась снова.

– Моя чистая и добрая девочка, – Фил погладил девушку по голове. – Ты всё ещё удивляешься тому, что я там Тёмный бог, а ты олицетворение Света?

– Но так нечестно, ты же убил мерзкого колдуна и обманщика.

– Но кто мне мешал сохранить разум при этом?

– То же что и мне…

Лисс вспыхнул посреди стола небольшим костерком, привлекая внимание к себе скромному, и зачастил:

– Вы оба бедные. Во-первых, в том мире было слишком много зла. Во-вторых, встречи половинок никогда не проходят просто. Это закон Кав… закон Творца. И весь ваш путь – борьба с этим законом. Не парьтесь, в общем. Что было, то было, завяли помидоры, и боржоми не поможет… хм... не подходит. О, быльем поросло, вот.

Лис-хранитель явно пытался на этом прервать откровения, но Натали удивленно хмыкнула:

– А поженились-то они когда?

– Тьфу, – Лисс сплюнул пламенем, попав в чью-то чашку. – Связали судьбы они в следующей жизни. Но опять не срослось.

– Что же на этот раз? – тут же уточнил папа Лины, искоса наблюдая за незваным спецом, в чашке которого чай вскипел и испарился. Спец невозмутимо протянул опустевшую чашку дяде Семе, и тот споро наполнил её новой порцией.

На вопрос ответил сам Шеннон, остановив уже открывшего было пасть лиса.

И далеко не на одну чашку чая затянулся его рассказ.

О том, как перерождался, как искал, как находил и тут же терял, как отчаивался. О множестве жизней, отданных поиску и потерям.

О том, как запретил хранителям говорить с ним в следующей жизни, а особенно говорить о Ней. «Пусть всё идет своим чередом!».

Как родился в мире эрхов Эр-Шар, как болел неведомой болезнью, называемой Смерть Души. Как стал правителем, убив всех своих врагов. Как снова искал: силы, знаний. Как снова искал Её, искал, как источник могущества…

Как нашёл, как привёл к катастрофе, к крушению мира…

О клятве.

О погубленном сыне.

О Её мантре «Лучше бы мы никогда не встречались!»

Об очередной Её смерти в его руках, по его вине. О том, как удержал Её душу, не отпустив на перерождение, как стала Она его Чайкой. И его совестью.

О Семерке и Повелителе случайностей.

О возрождении Её мира. Для Неё.

О старце Хансу, о переосмыслении всего пути Эр-Шара. О планировании очередной встречи в череде неслучайных случайностей.

О воплощении этого феерического плана.

– Очень уж плавающий вышел план, только сейчас я понимаю, насколько глуп я был, планируя эту встречу. Не так, всё-всё шло не так, Лин. Причем, с самого начала. Тебе столько всего пришлось пережить… Вам всем…

Компания, проглотившая языки, покивала. По сравнению с тем, что пережили эти двое, все злоключения самой компании казались не более чем пылью.

Информации для не подготовленных умов оказалось больше, чем нужно для полного сноса крыши, и то, что гости всё ещё сидели ровненько и не пускали носом пузыри, было сродни чуду. Меня ежеминутно укрывало болью, яростью или ужасом Шеннона-Эршара, и я, с трудом, но сдерживал свои способности к трансляции, чтобы не добить несчастных слушателей, хотя самому хотелось выть и лезть на стену.

Шеннон же, несмотря на захлестывающие шквалы воспоминаний, говорил спокойно, даже с холодком. В словах чувствовалось осуждение самого себя, но без надрывного «нет мне прощенья!». Для него главным было то, что его простила Лин – она всё время держала его руку, смягчала его резкие высказывания о собственной роли в её, Лины, судьбе, и смотрела с таким сочувствием, что от него у меня шерсть вставала дыбом. Не знаю, то ли я ловил эмоции Шеннона, то ли это было моё личное потрясение.

После минуты тишины, Фил продолжил:

– Я думал, что учёл всё, – он горько усмехнулся, – но душа Лин вырвалась на перерождение, оставив со мной чайку-хранителя, сама же родилась в случайном мире. Это стало первым препятствием. Прежде чем позволить смерть и себе, я должен был отыскать её, вернуть дар.

Шеннон прокашлялся, непривычный к долгим разговорам, и дядя Сема тихий и потрясенный, но не менее гостеприимный, наполнил чашечку золотистым чаем. Фил благодарно кивнул, отхлебнул напиток и вздохнул.

– Хоть без тела преодолевать грань миров гораздо проще и быстрее, когда я нашел Лину, она была уже совсем взрослым ребёнком.

Невероятное счастье пронизывает его, и оно же сияет в детских глазах. Они темнее, чем его любимые почти забытые, но так похожи на них, что будь у него сердце, оно разорвалось бы от счастья и боли.

– Привет, моя девочка.

– Привет, Хансу.

Тут видение начинает двоиться: лицо ребёнка заслоняет небо и витающая в нём причудливая дымка. Лина тоже вспомнила их первую встречу в этом мире – и их память накладывалась в моем восприятии.

– Ты помнишь? – удивляется он и тонет в искренней детской улыбке.

– Конечно. Ты мне снишься. Ты сказываешь мне сказки. Ты перь буишь со мной всегда-всегда?

– Я не могу остаться надолго, малыш, – он чувствует, что мир выталкивает его, как чуждое, рвёт на части, выдирает силы помнить, кто он и зачем здесь. – Я должен улететь…

– Ты умираешь? Не умирай, Хансу! – любимые глаза наполняются слезами.

– Умираю. Так нужно. Но мы встретимся снова, я обещаю.

– Чесно-чесно?

– Чесно-чесно. А сейчас держи – это твое. Ты давно его ждешь.

– Котёнотек?! – восклицает его девочка. – Я давно жду котенотька!

– Котёнотек, да…

И в доверчиво протянутых ладошках проявляется маленький зубастый и хвостатый зверек, искрящийся силой.

Но котёнок слишком быстро растет. Слишком много силы в нём самом, в бывшем боге, для сухого голодного мира…

Лицо малышки