Герцогиня Эмили - Аурелия Шедоу
У ворот их ждали лошади — гнедой жеребец герцога и белая кобыла Льюиса. Они сели в сёдла и двинулись вниз по дороге, к замку.
Волькенфельс открылся им с холма — серые башни, устремлённые в небо, стены, которые помнили и осаду, и победу, и те дни, когда здесь всё начиналось. Солнце золотило шпили, и ветер нёс от стен запах дыма и свежего хлеба.
— Смотри, — сказал Льюис, указывая на восточную башню. — Стекло починили. Йозеф обещал ещё в прошлом году, но всё руки не доходили.
— Арно говорил, что без света ростки не выживут, — ответил герцог. — Пришлось поторопить.
Льюис усмехнулся — впервые за сегодня.
— Ты всегда умел убеждать.
Они въехали в ворота, и двор встретил их привычным шумом. Кто-то рубил дрова, кто-то таскал воду, из кузницы доносился звон металла. Всё было, как всегда. И всё было иначе.
Герцог спешился, передал поводья конюху и замер, глядя на крыльцо.
Льюис встал рядом.
— Идёшь? — спросил он.
— Иду, — ответил герцог.
Они поднялись по ступеням и скрылись в сумраке замка.
Дверь закрылась за ними, и двор снова зажил своей обычной жизнью. Только ветер всё так же шелестел листвой, принося запах осени и чего-то ещё — тёплого, домашнего, почти забытого.
В окнах зажглись огни. А на кухне, в свете масляных ламп, кто-то раскатывал тесто, напевая тихую, давнюю мелодию.
Но этого никто не видел.
Только ветер знал.
Глава 59 Дом
Глава 59 Дом
Лоренц и Льюис вошли в замок, и сразу, не сговариваясь, свернули к кухне. Оттуда, из-за тяжёлой дубовой двери, доносился звонкий детский смех — тот самый смех, который заставлял стены Волькенфельса забыть о войне, осаде и крови.
Льюис усмехнулся, толкнул дверь.
— Ну, кто тут безобразничает?
Кухня встретила их теплом, запахом свежего теста и мукой, которая, кажется, была везде — на столе, на полу, на лицах. За длинным деревянным столом, уставившись на огромную кадку с тестом, стояли двое.
Девочка, лет пяти, светловолосая, с серьёзными серыми глазами, которые она унаследовала от матери, аккуратно защипывала края пельменя. Рядом с ней, весь в муке с головы до пят, возился мальчик — тёмный, как отец, с такими же упрямыми бровями и непослушной чёлкой. Он смотрел на своё творение, явно недовольный результатом.
— Не так, — сказала девочка тоном, не терпящим возражений. — Надо вот так, видишь? Пальчиками, аккуратно.
— А я хочу так, — буркнул мальчик, лепя кривой, расползающийся пельмень.
— Тогда он развалится.
— А я хочу, чтобы развалился!
Он показал язык сестре и тут же, краем глаза заметив вошедших, замер. Девочка тоже обернулась. На секунду на кухне стало тихо. А потом дети закричали в два голоса:
— Папа!
Герцог не успел сделать и шага — они уже летели к нему, оба сразу, перебивая друг друга, толкаясь, смеясь.
— Мы тут пельмени делали!
— А у меня получился самый большой!
— А я маме помогала!
— А я муку рассыпал!
Герцог опустился на колено — и оба тут же повисли на нём, обхватив за шею. Он поднялся, держа их на руках, и на его лице, обычно таком суровом, появилось выражение, которое Льюис называл «оттепелью».
— Осторожно, ваша светлость, — сказал Льюис, притворно вздыхая. — Старый уже, спину сорвёте.
— Сам ты старый, — буркнул герцог, но детей не выпустил. — Как вы тут без нас?
— Хорошо! — закричал мальчик. — Мама разрешила нам самим лепить!
— А у меня получилось лучше, чем у Карла! — добавила девочка с гордостью.
— Неправда!
— Правда!
— Дети, — раздался голос от стола, и спор тут же стих.
Эмили стояла, вытирая руки о фартук. Она была вся в муке — мука белела на щеке, на носу, в волосах. Но улыбалась так, что в кухне стало светлее.
Герцог поставил детей на пол и шагнул к ней.
Она подошла первая, обняла его, прижалась щекой к груди.
— Как съездили? — спросила она тихо.
Он обнял её в ответ, чувствуя знакомый запах муки, теста и чего-то ещё — того, что всегда было только у неё.
— Убедился, что прошлое осталось в прошлом, — сказал он.
Она подняла голову, заглянула ему в глаза. В её взгляде не было вопроса — только тепло.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда идите мыть руки. Пельмени скоро будут готовы.
Она поцеловала его — быстро, но так, что Льюис отвернулся, притворно кашлянув.
— Я сейчас, — сказал герцог, не отпуская её.
— Я здесь, — ответила она. — Я всегда здесь.
Внизу, у её ног, уже снова спорили дети.
— Папа, смотри, какой я слепил! — кричал мальчик, показывая кривой, расползающийся пельмень.
— А мой лучше! — не уступала девочка.
— А вот и нет!
— А вот и да!
— Хватит спорить, — сказал герцог, отпуская Эмили и опускаясь на корточки перед детьми. — Покажите, что у вас получилось.
Он рассматривал пельмени с таким видом, будто перед ним были сокровища. Мальчик гордо выпрямился, девочка поправила передник, и оба ждали вердикт.
— Хорошо, — сказал герцог. — Но я сделаю лучше.
— Нечестно! — закричали дети хором.
Льюис, наблюдавший за этой сценой из угла, покачал головой.
— Я говорил тебе, Лоренц, — сказал он, и в голосе его не было насмешки, только тепло. — Дом — это где тебя ждут. Ты наконец нашёл его.
Герцог поднял голову. Посмотрел на Льюиса, на детей, которые уже тянули его к столу, на Эмили, которая, сняв с плиты кастрюлю, обернулась и улыбнулась ему.
— Я нашёл его в тебе, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она.
Эмили ничего не ответила. Только улыбнулась шире и жестом позвала его к столу.
— Идите уже, — сказала она. — А то остынет.
Герцог поднялся, взял за руки детей, и они все вместе подошли к столу. Марфа, до этого момента стоявшая в углу и вытиравшая слёзы передником, подала тарелки.
— Ну что, — сказала она, голосом чуть дрожащим. — Будем есть или так и стоять?
— Будем, — ответил герцог, садясь на лавку. — И вы садитесь. Все.
Он посмотрел на Эмили, которая села напротив, на детей, которые уже тянулись к пельменям, на Льюиса,
