Судьба возвращению подлежит - Сусанна Ткаченко
Леон озадаченно моргнул — явно не видел в этом проблемы.
— Ты вообще в женщинах, оказывается, не разбираешься, — фыркнула я и посмотрела на Тристана снисходительно. — Любящая жена будет Леона чувствовать, и ей не составит труда под него подстроиться. А он будет подстраиваться под неё и перестанет просиживать дни напролёт над книгами. Вот увидишь.
Тристан закатил глаза, покачал головой и пробурчал что-то вроде «что с вас взять, малолетки». Я же с достоинством откусила ещё один кусочек от печенья и отвернулась к морю.
Примерно так проходило наше плаванье до Палюса. Чай на палубе, перепалки с Тристаном, неловкие разговоры с Леоном, закаты над водой и долгие вечера в каюте наедине с собственными мыслями.
Кто-то бы, наверное, счёл это провалом. Ни один из двоих не упал к моим ногам. Ни с одним не случилось ни романтической прогулки под луной, ни даже многозначительного молчания, от которого у книжных героинь замирает сердце. Тристан дразнил, Леон рассуждал о науке, я огрызалась и краснела. Ничего нового. Но для меня это вообще не было провалом.
Размышляя вечерами в каюте, закутавшись в одеяло и слушая плеск волн за бортом, я медленно, день за днём, раскладывала свои чувства по полочкам. Леон — не мужчина моей мечты, в каком бы теле он ни находился. Он друг. Надёжный, умный, тёплый друг. Моё сердце рядом с ним бьется ровно. Никаких бабочек, никакого жара, никакого безумия. Даже прикосновения к его нынешнему роскошному телу вызывали не больше, чем эстетическое удовольствие — как от красивой статуи в музее.
А Тристан… С Тристаном сложнее. Я долго, честно, безжалостно в себе копалась и пришла к выводу, который оказался одновременно облегчением и разочарованием. Я просто придумала себе любовь к легендарному герою повстанческой армии, которого на самом деле не знала. Тот Тристан — с плакатов технарей — в сияющих доспехах и с целительской молнией наперевес существовал только в моём воображении. А настоящий сидел напротив меня каждый день, дразнил, пыхтел и закатывал глаза. И он совсем не тот, кто мне нужен.
Правда, поняла я это пока только головой. Сердце упрямо отказывалось соглашаться и продолжало колотиться каждый раз, когда Тристан смотрел на меня чуть дольше обычного. Оставалось донести до него простую мысль: ты ошибаешься, глупое, отпусти. И на берег Палюса я спускалась с твёрдым намерением сделать это в самые короткие сроки. Хотела вернуться в империю совершенно свободной от иллюзий, от тоски, от ночных томных снов и с удовольствием погрузиться в дворцовую и студенческую жизнь.
План был прекрасен! Но, как и большинство моих планов, он не пережил столкновения с реальностью.
Всё началось с того, что нам с Тристаном пришлось ехать к реактору на одной лошади.
Порт Палюса встретил нас непривычной суетой. В прошлый раз мы высаживались на пляже и порт не видели, но весь придавленный магофагом континент был тихим и мрачным, как кладбище. А теперь, освободившись от колониального ига, Палюс ожил: скрипели телеги, раздавались голоса — кто-то торговался, кто-то ругался, — а группа детей носилась между штабелями ящиков, визжа от восторга. Мне даже показалось, что вечные сумерки немного развеялись — небо было не свинцовым, а скорее жемчужным, и сквозь облака то и дело проглядывало бледное, но вполне настоящее солнце.
Однако с транспортом всё обстояло скверно.
— Арки сломали, всех коней разобрали местные, чтобы развозить по континенту имущество и пахать землю. Остались только две чахлые старые лошадки, которые никому не сдались, — сообщил нам радостный абориген в порту.
Радостный — скорее всего потому, что все не местные ему не нравились, а сообщать им плохие новости ему нравилось даже очень.
Мне так показалось.
— Веди, — велел ему Тристан своим повелительным тоном.
Абориген привёл нас на задворки портовой конюшни к покосившемуся сараю, от которого пахло прелым сеном. Когда он вывел двух лошадей, я едва сдержала вздох. «Чахлые старушки» — это было ещё мягко сказано. Рёбра у лошадей торчали, как прутья забора, глаза были мутными, а одна из кобыл стояла, понуро свесив голову, и, кажется, всерьёз раздумывала, стоит ли вообще продолжать жить.
Тристан долго и витиевато ругался. Я узнала пару выражений, которые не слышала даже у матросов «Парящего». Но потом герцог засучил рукава, положил ладони на бока ближайшей лошади и принялся работать.
Целый час он колдовал над обеими, напитывая их целительской энергией. Даже в теле Леона и с ослабленным даром он был хорош. Я наблюдала, как под его руками разглаживалась тусклая шерсть, как наливались силой дрожащие ноги, как прояснялись глаза, и это вызывало неподдельное восхищение. Лошади не стали скакунами, но хотя бы перестали выглядеть кандидатами на скорое погребение. Тристан отступил, вытер пот со лба и внимательно оглядел животных.
— Сойдёт, — буркнул без особого энтузиазма.
И всем нам без пояснений стало ясно, как распределится вес. Леон в могучем теле Тристана, разумеется, поехал на лошади один. А мы с Тристаном в щуплом теле Леона — вместе.
Усаживаясь в седло, я изо всех сил настраивалась не реагировать на герцога, повторяла про себя установки, сделанные за время плаванья: «Я его придумала. Это не любовь. Это иллюзия. Я свободна».
Но его рука легла мне на талию, его дыхание коснулось моей шеи и... И все мои прекрасные выводы пошли прахом.
Это было выше моих сил.
Тело Леона — худощавое, жилистое, совсем не героическое — прижималось к моей спине, а я чувствовала Тристана. Каждую точку нашего с ним соприкосновения. Да так остро, словно между нами не было одежды. Сердце колотилось. Щёки горели. Я смотрела строго вперёд, на дорогу, на уши лошади, на что угодно — лишь бы не думать о том, что происходит.
А ещё разговоры. Тристану быстро надоело ехать молча — он вообще не умел долго молчать, если рядом был кто-то, кого можно подразнить. И этим кем-то, разумеется, оказалась я.
— У меня вопрос, рыбка, — весело шепнул он мне на ухо.
Рыбка? С каких пор я стала рыбкой? Бровь выгнулась сама собой. Но спросила я другое:
— На тебя уже чужая голова действует? С чего это ты начинаешь со вступлений, а не лупишь вопросом в лоб?
— В затылок, — поправил он, и я буквально услышала его ухмылку. — Но не суть. Ответь мне: куда ты так торопишься? Почему не хочешь вернуться в своё тело и прожить пять лет беззаботным подростком?
Я
