Нефритовое бюро непризнанных чувств - Виктор Алеветдинов
Вэй сжал письмо так крепко, что бумага затрещала. Сяо-Лань накрыла его руку своей.
— Осторожно.
Он резко выдохнул.
— Я служил системе, которая похоронила её победу.
— Вы служили той правде, которую вам оставили.
— Неполной.
— Да.
Она не утешала, не оправдывала, не говорила, что он ни в чём не виноват. За это Вэй был благодарен ей больше, чем смог бы вынести в словах.
— Моя мать хотела закона смелее.
— Значит, вы всё ещё можете быть её сыном.
Печать вспыхнула болью, сильной и злой. Вэй почти обрадовался.
— Да. Могу.
Папка матери сама закрылась, и красная нить на корешке лопнула. Где-то глубоко в Нижнем архиве отозвался глухой удар, будто дверь впервые за много лет попытались открыть изнутри.
Признание отца Сяо-Лань нашлось в отделе «Голоса, отданные ради защиты». Она не хотела туда идти, разумеется, именно туда вела карта. Старый брачный контракт тетушки Ма показывал тонкую зелёную линию: она миновала отдел реформ, ячейки отменённых судеб, бездонный шкаф «добровольных уступок» и остановилась у низкой двери, заросшей бумажными лотосами. На двери было написано: «Вход только для тех, кто больше не хочет верить коротким запискам».
Сяо-Лань возненавидела дверь с первого взгляда.
— Какая самоуверенная древесина.
Вэй стоял рядом с папкой матери под мышкой. После галереи он стал бледнее, но в глазах вернулось что-то опасно живое. Печати на груди теперь приходилось спорить не только с ним, а с Вэй Линь, женщиной из письма.
— Я могу открыть.
— Нет.
— Сяо-Лань…
— Это моя дверь.
Она коснулась ручки. Бумажные лотосы раскрылись, и из каждого поднялся маленький голос: «Так будет лучше», «Не ищи меня», «Я не мог иначе», «Когда-нибудь поймёшь», «Прости».
Сяо-Лань стиснула зубы.
— Ненавижу посмертные оправдания заранее.
— Он может быть жив, — сказал Вэй.
Она резко обернулась.
— Не надо.
— Мы ещё не знаем.
— Именно. Не давайте надежде форму, пока она не заработала право.
Он кивнул и не стал спорить.
Комната за дверью оказалась не архивной, а домашней: стол, чашка, письменный набор, окно с дождём, хотя они были глубоко под землёй. На столе лежала записка, которую мать когда-то сожгла: «Так будет лучше». Сяо-Лань подошла ближе, и под четырьмя словами начали проступать остальные строки.
«Так будет лучше, чем если они заберут твой слух».
Дождь за окном усилился. Стены исчезли, и она увидела отца. Ли Вэньцзюнь стоял у того же стола, моложе, чем в её памяти, но уже усталый, с руками в чернилах и красными глазами человека, который несколько ночей спорил с невозможным и проиграл только в форме. Напротив сидел Су — серый халат, мягкие руки, лицо почти человеческое.
— Девочка слышит невысказанное, — сказал Су. — Такой дар опасен. Он разрушает удобные союзы до того, как люди привыкают к ним.
Отец сжал кулаки.
— Она ребёнок.
— Поэтому её можно научить тишине.
Сяо-Лань почувствовала, как Вэй рядом напрягся, но не вмешался. Это было видение, прошлое, чужая комната, где она когда-то была причиной, но не участницей.
— Не трогайте её, — сказал отец.
Су положил на стол договор.
— Тогда отдайте голос. Свой. Полностью. Она будет слышать мир, но не услышит вас, пока не станет достаточно взрослой, чтобы выбрать боль сама. Вы уйдёте, она возненавидит. Ненависть — грубая, но хорошая защита. Иногда лучше нежности.
Сяо-Лань закрыла рот рукой.
Отец взял кисть. Рука у него дрожала.
— Если я останусь?
— Сват найдёт её через вас. Ваш страх станет дверью, объяснения — нитью, присутствие — доказательством, что её можно заставить молчать ради тех, кого она любит.
— А если уйду?
— Она будет думать, что вы бросили её. Это сохранит злость. Злые дети хуже поддаются удобству.
Сяо-Лань услышала собственный сломанный смешок.
— Значит, моя язвительность — наследство.
— Ценное, — тихо сказал Вэй.
Она почти повернулась к нему, но видение продолжалось. Отец писал не четыре слова, а много: «Сяо-Лань, если ты когда-нибудь услышишь это полностью, знай: я ушёл не потому, что не любил. Я ушёл, потому что любил плохо, испуганно и не нашёл способа лучше. Они хотели забрать твой дар слышать правду, пока ты ещё не поняла, что это не проклятие. Я отдал свой голос, чтобы ты сохранила свой».
Слёзы пошли сами. На этот раз Сяо-Лань не стала сразу стирать их.
«Я не прошу простить. Прощение тоже выбор, а я уже слишком многое решил без тебя. Злись. Живи. Слушай себя, когда сможешь. И если однажды кто-то предложит тебе не чувствовать, чтобы не болело, — плюнь ему в лицо от моего имени».
Она всхлипнула.
— Вот теперь узнаю родственника.
Вэй издал странный звук — почти смех, почти боль.
Отец поставил подпись, Су забрал договор, но видение не закончилось. Ли Вэньцзюнь поднял голову.
— Когда я смогу вернуться?
— Когда она перестанет быть опасной для удобных союзов.
Отец усмехнулся.
— Значит, никогда.
Су смотрел на него долго.
— Можно иначе. Служите. Добровольно. Помогайте искать тех, кто слышит слишком много. Тогда, возможно, однажды я позволю вам увидеть, что дочь жива.
Видение оборвалось. На столе лежал полный свиток признания, а рядом — тонкая карточка Нижнего архива. Сяо-Лань увидела имя сразу: «Ли Вэньцзюнь. Статус: жив. Место службы: переменное. Назначение: выявление носителей слуха правды, наблюдение без контакта. Последняя отметка: переведён к подготовке церемонии очищения выбора в Небесном суде».
Она не могла пошевелиться. Отец жив. Отец ушёл, чтобы защитить её. Отец служит Су — добровольно, из страха, из надежды увидеть её, из вины или сразу из всего.
Старая рана не закрылась. Она изменила форму.
Вэй взял карточку, прочитал и стал таким тихим, что Сяо-Лань испугалась: печать снова гасит его. Но он сказал:
— Мы найдём его.
Не «следует», не «разумно», не «при наличии возможности». Мы найдём.
— А если он всё ещё служит Су?
— Тогда он даст объяснения.
— Вы хотите допросить моего отца?
— Да.
Она смотрела на него, потом рассмеялась сквозь слёзы.
— Невыносимый.
— Это наследственное, видимо, у всех, кого вы выбираете держать рядом.
Сяо-Лань замерла. Вэй сам услышал сказанное; печать вспыхнула, но не успела сгладить настоящее смущение. Она взяла полный свиток
