Чары в стекле - Мэри Робинетт Коваль

…если бы только могла заниматься чарами.

Интересно, сильно ли ей повредит, если она просто переключится на чародейское зрение?..

Джейн помотала головой, отгоняя соблазн. Даже если она и переключится, то что ей это даст? Она сможет увидеть только то, что и без того уже поняла.

Девушка на балконе продолжала поддерживать чародейскую картину, и Джейн сообразила, что можно сделать. Опершись на плечо Ива, она стянула туфлю.

И, ни на что особо не рассчитывая, швырнула ее в чароплетку.

Туфля взлетела невысоко и упала куда-то в толпу, вызвав новый вопль.

– Мадам Винсент! – ахнула мадам Мейнар. – Вы что, ума лишились?

– Я вижу одного из чароплетов. – Джейн указала вверх, на балкон.

Не успела она договорить, как мадам Шастен воскликнула:

– Дамы, ваши туфли! Ив?..

Широко ухмыляясь, Ив и его товарищи забрали протянутые туфли принялись швырять их в балкон. Стоявшие рядом не поняли, зачем это делалось, но шалость подхватили, и вскоре в воздух взмыли чужие туфли и ботинки. Чья-то обувь угодила в витрину магазина, разбив стекло, и Джейн поморщилась. Еще не хватало, чтобы начался погром…

А затем одна из туфель – Джейн не знала, чья именно, – угодила девушке прямо в лицо. И иллюзия, висевшая в воздухе, сгинула так же неожиданно, как и появилась.

Бургомистр выразительно прокашлялся.

– Ну-с, – в тишине, повисшей над площадью, его голос показался неестественно громким, – теперь, когда инцидент исчерпан, давайте же насладимся теми фейерверками, ради которых вы все собрались. Многая лета королю Вильгельму Первому! Многая лета Объединенному королевству Нидерландов!

Толпа, еще не успевшая толком оправиться от неожиданного спектакля, разразилась вялыми криками, и в воздух снова полетела обувь. Однако, когда из-за крыш начали взлетать фейерверки, они все равно казались скорее данью уважения Наполеону, чем королю Вильгельму.

Джейн приподнялась на цыпочки, высматривая мужа, но не увидела ни его, ни кого-либо из учеников Шастена. Она и не ожидала, что Винсент будет себя беречь, так что тихо надеялась, что виновники успеют ускользнуть прежде, чем он их обнаружит, – пусть это и означало бы, что вся его сегодняшняя работа пойдет насмарку.

Она вздрагивала от каждой цветной вспышки над головой, от каждого нового залпа.

– Я уверена, что с ними все в порядке. – Мадам Мейнар приобняла Джейн за плечи и похлопала по плечу. – Бедняжка, вы вся дрожите.

До сих пор Джейн и сама этого не замечала.

– Со мной все хорошо, это от перевозбуждения.

– Что такое? – мадам Шастен пристально взглянула на Джейн. – С вами все в порядке? Конечно же нет, как я погляжу.

– Прошу вас, не беспокойтесь. Мне просто хотелось бы знать, куда запропастился Винсент.

– А разве он не на сцене, вместе с остальными?

Джейн обнаружила, что, вглядываясь в толпу, упустила момент, когда Винсент вернулся на помост. И в самом деле, он сейчас стоял там вместе с учениками Шастена, слаженно творя огромную иллюзию. Над толпой рождались силуэты жилей и дракона, сражавшиеся в унисон с фейерверками. Фигурки были упрощены до предела, чтобы ими было легче управлять, так что зрелище напоминало традиционный послеобеденный театр теней. Джейн могла лишь догадываться по движениям рук чароплетов, что те передают нити друг другу, чтобы не переутомляться от управления такими масштабными чарами на таком большом расстоянии. Несмотря на то, что основания складок были крепко привязаны к помосту, верхние края фигурок находились на высоте едва ли не в два этажа.

Зрелище выходило восхитительное, но на фоне французского флага и роя пчел оно все равно выглядело сделанным наспех. Да, картины были намеренно простые, чтобы не перебивать фейерверки, но эффект все равно выходил отнюдь не таким впечатляющим, как от помпезного представления в честь Наполеона.

Одна деталь не давала Джейн покоя, так что она обратилась к мадам Мейнар:

– А почему вокруг французского флага кружили пчелы?

– Пчела – эмблема Наполеона, символ упорной работы. Все бонапартисты носят такой знак, – ответила та, и Джейн тут же ощутила себя так, будто у нее на глазах распустились тысячи узелков, удерживающих иллюзорную картину, и сквозь нее проступила другая.

На шее Анн-Мари висел кулон в виде пчелы.

Кулон, подаренный ей лейтенантом Сегалем, носившим трехцветную кокарду наполеоновских войск.

У Джейн перехватило дыхание. Ведь месье Шастен никоим образом не мог пригласить в свой дом бонапартистку… но тут Джейн вспомнила, как Анн-Мари боялась, что может потерять работу.

Не из-за ухажера. Из-за своих политических убеждений.

Глава 18. Так вот что означала пчела

Остальная компания, как и прочие жители Бинша, продолжала наслаждаться праздником, даже не представляя, какое чудовищное озарение только что свалилось на Джейн, – и, честно говоря, она и впрямь ощущала себя так, словно на нее упала каменная плита. Она ведь доверилась Анн-Мари – но сейчас, оглядываясь назад, сама не понимала, как могла быть настолько слепа. Вкупе с остальными моментами интерес Анн-Мари относительно того, где Винсенты успели побывать до приезда в Бинш, перестал казаться дружеской болтовней. Джейн так обрадовалась тому, что в ее окружении есть кто-то, владеющий английским языком, что начала вести себя с Анн-Мари гораздо более доверительно, чем с другими слугами. С той самой Анн-Мари, что задавала разные вопросы и носила на шее пчелку – и очень боялась, что эту пчелку увидит кто-то еще. И ее симпатия к лейтенанту Сегалю уже вовсе не казалась такой удивительной, учитывая ее преданность наполеоновской Франции.

Перебирая в памяти все эпизоды их общения, за один Джейн зацепилась особенно. Она вспомнила тот момент, когда в руках у Анн-Мари оказался ключ от походного бюро Винсента. Сначала Джейн сказала вслух, от чего он, а затем оставила его в комнате, пока Анн-Мари находилась там. И ни о чем таком не задумалась, хотя Винсент и говорил, что запирает бюро как раз-таки от слуг. Но Джейн отчего-то не отнесла Анн-Мари к этим «слугам», решив, что муж имеет в виду слуг-иностранцев, а Анн-Мари, в конце концов, была наполовину англичанкой.

Но кем бы ни была ее мать и как бы хорошо она сама ни знала английский язык, Анн-Мари оставалась француженкой и относила себя к парижанам. Так что, как бы там ни было, она куда меньше тянула на «иностранку», чем те же Джейн с Винсентом.

И теперь Джейн, ругая себя последними словами за такую слепую наивность, терзалась жгучим желанием немедленно сообщить обо всем мужу.

Но прямо сейчас она ничего рассказать не могла – Винсент был занят чарами на сцене. И Джейн маялась от необходимости сохранять невозмутимый вид, пока иллюзорные картины над их головами сменяли одна другую, но в то же время радовалась, что ее спутники отвлеклись на представление и не смотрят на нее.