Агроном. Путь друида - Виктория Крафт

золотых.Он выложил на стол тяжёлый кошель. Я развязала его и пересчитала монеты — пять полновесных золотых кругляшей, блестящих в свете лучины. — Спасибо, — сказала я, чувствуя, как губы сами расползаются в улыбку. — Но это не всё, — Олдвин откашлялся. — Ещё граф просил напомнить, что с доходов полагается налог. Десятая часть. С того, что ты заработала за год, выходит... Он замялся, видимо, боясь назвать сумму. Я помогла ему: — Шесть серебрушек с моих заработков за лето и осень. И с золотых графа — ещё ползолотого. Итого — шесть серебрушек и пять серебра. Олдвин выдохнул с облегчением. — Именно. Ты сама посчитала. Я отсчитала монеты и отдала ему. Олдвин спрятал их в поясной кошель, поклонился и ушёл, кажется, очень довольный тем, что разговор прошёл гладко. Я снова села за стол и пересчитала всё, что у нас осталось. Пять золотых от графа — это сто серебрушек. Ещё шестьдесят от своих заработков, минус двадцать три на стройку, минус пять на мебель, минус три на одежду и запасы. Итого у нас оставалось почти сто двадцать серебрушек — шесть золотых. Таких денег наша семья не держала никогда. Мы были не просто в достатке. Мы были богаты. Зима приближалась быстро. Мы законопатили щели в новом доме мхом, повесили плотные занавески на окна, забили сеновал доверху. Корову и козу перевели в тёплый сарай, кур — в утеплённый курятник, который мы пристроили к сараю тем же летом. Петух, всё такой же золотистый и гордый, орал теперь в шесть утра — видимо, холод напоминал ему, что пора быть посдержаннее. В доме пахло сушёными травами, яблоками и свежим хлебом, который Мора пекла в новой печи. На лежанке спали Ивен и Тим, в спальной — отец, в углу за пологом — Мора с девочками. Я сидела у окна, за своим маленьким столиком, и перебирала семена для следующего года. Сахарная свёкла, помидоры, огурцы, южные фрукты — всё это ждало весны. Рута дописывала свой травник. Там было уже больше сорока страниц, и на каждой — аккуратные строчки и засушенный цветок. Она подошла ко мне и положила на стол последний лист. — Вот, — сказала она. — «БЕРЁЗА. ЛИСТЬЯ ОТ ЖАРА, ПОЧКИ ОТ РАН». Это я сама узнала. — Молодец, — сказала я, обнимая её. — Ты уже настоящий травник. За окном падал первый снег. Крупные хлопья ложились на крышу нового дома, на побелённые стволы яблонь, на баню и колодец. Я сидела у огня, слушала, как потрескивает печь, как сопит на лежанке Тим, как Мора негромко что-то напевает, и думала: год назад мы дрожали от холода в старом доме, умирали с голоду и не знали, доживём ли до весны. А теперь у нас есть всё. Тепло, еда, одежда, деньги. И главное — мы вместе. — Бриония, — позвала я тихо. — М? — фея возникла на моём плече, закутанная в крохотный лоскуток шерсти. — Спасибо.— За что? — она притворно зевнула. — За всё. — Пожалуйста, — сказала она. — Но учти: самое интересное ещё впереди. Ты только в начале пути. Я улыбнулась и закрыла глаза. Завтра будет новый день. А пока — зима, снег и тишина. И ощущение, что всё идёт правильно.

Глава25.

Время в Ольховке текло незаметно, как вода в ручье — вроде бы медленно, но оглянешься — и уже несколько лет прошло. Наш новый дом перестал быть новым, оброс пристройками, поленницей у крыльца и вьющейся киви над входом. Баня почернела от времени, но внутри пахла так же сладко — деревом и горячим камнем. Колодец обзавёлся резным навесом, а туалетная будка — горшком с геранью, который Рута поставила у входа «для запаха». Деревня изменилась вместе с нами. У Берты во дворе росло два апельсиновых деревца — она купила саженец три года назад, и теперь они плодоносили, правда плоды были мельче моих, но такие же оранжевые и пахучие. У Гарма у ручья поднялась целая рощица банановых пальм, и он всем рассказывал, что это я его научила. Почти в каждом дворе теперь зеленели киви, лимонная мята или что-то ещё из моих южных питомцев. Люди берегли их, укрывали на зиму, советовались со мной, если листья начинали желтеть. Ольховка стала зелёной и диковинной, как маленький южный сад, затерянный среди северных лесов. Сахарную свёклу мы хранили в секрете — так договорились с графом. Технологию знали только наши крестьяне и несколько человек из соседних деревень, которые дали слово молчать. В Калиновке, например, тоже выращивали свёклу, но обычную, кормовую, а про сахар только догадывались. Граф был доволен: сахар продавали, деньги текли, и моя доля с каждым годом становилась всё увесистее. Первый год ушёл на то, чтобы наладить производство и обучить людей. Второй год принёс первый настоящий доход — пять золотых. А за третий год, когда всё заработало в полную силу, моя доля составила уже восемь золотых. Дети выросли. Я всё ещё называла их детьми по привычке, но Тим теперь был мне по плечо и ломал голос, когда кричал на кур. Он стал главным рыбаком в доме, оттеснив Ивена, который теперь больше занимался полем и сахарным делом. Ивен превратился в широкоплечего, молчаливого мужчину с отцовскими руками и материнским терпением. Ему уже перевалило за двадцать, и деревенские девушки поглядывали на него с интересом, но он только отмахивался — некогда. Рута расцвела. Её травник разросся до настоящей книги в самодельном переплёте, и она знала о растениях больше, чем я могла вспомнить из своего прошлого мира. Лиска, самая тихая, стала лучшей пряхой в семье и теперь учила младших девочек из деревни. А Мора… Мора помолодела. Сытая жизнь, новая одежда и уверенность в завтрашнем дне сделали то, чего не могла сделать никакая магия — она смеялась. Часто и открыто. Я смотрела на них и не верила, что когда-то мы ютились в покосившейся избе и умирали с голоду. В то утро всё началось со странностей. Я проснулась позже обычного — петух, наш золотистый горлопан, который давно уже не облезлый, а царственный, орал в шесть, но я так устала накануне, что проспала даже его крик. Когда я вышла к завтраку, Мора странно на меня посмотрела и быстро отвернулась к печи. Тим, который как раз наливал себе молоко, поперхнулся и закашлялся. Рута и Лиска переглянулись и замолчали.Я смотрела на