Зов Водяного - Ольга ХЕ
Она кивнула. Он коснулся её ключицы — только там, где когда-то положил ей дыхание воды, — и в груди сладко щёлкнуло: как дверца в печи. Дышать стало легко и глубоко. Вода раздвинулась, как занавес, и они пошли вверх, сквозь темнеющую толщу. Медузы-фонари остались внизу, как огни в далёком городке; рыбы шли ниже, крупные тени — сторожа их пути. Верх становился светлее, холоднее, и Арина впервые за многие круги ощутила — луна не во воде, а на небе.
Они вышли в тихую, лунную гладь. Болото лежало вокруг, как чёрная скатерть, расшитая бледным серебром ряби. Ивы стояли, словно старые бабы, укрытые платами, и бросали длинные узоры теней. Комариная пыль висела над кочками, но не садилась — вода не велела. Вдалеке, на сухом месте, где кочка высокая и корень вытоптан, горел огонь. Это были они — «поисковики». У костра бочком сидел ведун с бубенчиком, ругал тихо богомерзкие воды; рядом — двое городских сушили порох, ругаясь в полголоса; Аверьян Карпович стоял, как кол, на ветру — лицо скошено тенью, глаз — холоден.
Водяной, поднявшись рядом с Ариной — голова из воды, плечи — без брызг, — посмотрел на людей не как на добычу и не как на врагов. Как на чужих, пришедших на его гумно.
— Позови, — сказал он негромко. — Если хочешь. Я не держу тебя за волосы. Скажи «иду» — выведу тебя к ним, как провёл сюда. Ни один не увидит меня, если не ослепнет от собственной злобы.
«Позови, если хочешь». Слова упали на сердце вытянутыми гвоздями. Она видела огонь, слышала нехитрую брань, угловатые голоса, видела стылую решимость на лице жениха — не любовь, а «моё». И вдруг поняла — горячо и холодно сразу: не хочет. Ни звать, ни идти, ни «спасаться». Не хочет возвращаться туда, где для неё всё посчитано заранее и упаковано в мешки «надо». Не хочет, чтобы её снова мерили серебром, как бочку с мёдом.
— Не позову, — сказала она тихо — самой себе страшнее, чем ему. — Не хочу.
Голос её не дрогнул. Слова ушли в лунную воду — как камешек — и круги пошли — долгие, ровные.
Она и сама испугалась этой ясности. «Куда ж ты? — шепнула в ней старая Дуня. — А назад-то? А батюшка?» Но ясность стояла на своём. «Назад — в сеть. Здесь — вольный страх. Там — чужая забота. Я выбрала».
Он не усмехнулся, не вздохнул; только глаза его стали мягче — как омут в оттепель.
— Слышал, — сказал он. — И так и будет. Пошли домой.
Они нырнули. Луна осталась наверху — ломоть, забытый на столе, — и вода закрылась над головой матерчатым теплом. Снизу поднималась мягкая темнота омута, негромкая, как ночная молитва. И в этой темноте он вдруг притянул её к себе — не рывком — решительно. Прижал спиной к своей груди, обнял, как обнимают холодного путника, — чтобы согреть и сказать: «я рядом». Его руки легли на её талию, скользнули — медленно, на ширину ладони — ниже, к изгибам бёдер. Холод его кожи прошёл по ней, как первый иней по огородной траве, и тут же в ответ, изнутри, поднялось тепло — ровное, упругое. Она выдохнула — долго, с тихим, удивлённым «ах»; вода услышала, дрогнула — и стала мягче.
— Ты видела их, — шепнул он у самого уха, губами касаясь волос и кожи, — жалких, злых от слабости. Они никогда не смогут чувствовать тебя, как я. Они видят глаза и уста, а я — слышу, как поёт твоя кровь.
Его губы нашли её шею — там, где тонкая кожа натянута над пульсом. Поцелуй был солёный, как вода, и холодный — так, что от него вспыхивали под кожей крошечные огоньки. Он не торопился: коснулся — отступил; повторил — задержался на дыхание. Вода вокруг ответила на это движение — не валом, нет, тихими толчками, словно невидимые рыбьи хвосты резали толщу в том же ритме. Каждая волна шла ей навстречу и возвращалась, увлекая с собой остатки хмурых мыслей, припухлости обид, острых углов страхa.
Он держал её крепко, но не грудой камня — как упряжь, которую можно разрезать словом. Его ладони, холодные, внимательные, шли по линии её бёдер, будто рисуя на воде её силуэт, узнавая в нём каждую впадинку, каждый поворот. Его дыхание, прохладное, чистое, скользило под волосами, собиралось в ямке под ухом, и от этого дыхания к ключицам тянулись мурашки — горячие, как искры. Вода смыкалась и размыкалась на её коже: то обнимала плотнее, то отступала на ширину пальца, как если бы сама стихия танцевала с ней — «круг», «змей», «вихорь» — и всё это — по её дыханию.
— Можно? — спросил он очень тихо — туда, где в ней жила красная нитка.
Она не сказала «да» словом — слово слишком грубо для этой темноты. Она положила свою ладонь на его руку — ниже талии — и слегка надавила — «сюда». Это было её «можно».
Он шевельнулся — минимально, сдержанно; его ладонь стала увереннее, но всё ещё осторожной. Он не ломал границ — проверял их на прочность, как плотник проверяет новый мост: шаг — задержка — шаг. Его пальцы обрисовали её по ткани — затянули петлю у колен — отпустили — вернулись. Вода в такт стала пульсировать, будто под ними билось второе сердце — не его, не её, — общее, поднявшееся из самого омута. Арина тихо склонила голову, открывая шею, и не узнала свой голос — низкий, упрямо ласковый, как пламя в печи.
— Вот так, — шептал он, не правя, а подсказывая. — Дыши. Слушай. Скажи «стоп» — и всё стихнет.
«Стоп» не приходило. Приходило другое: тело, давно помнившее только бег и холод, вдруг вспомнило тепло — своё; вспомнило, как бывает, когда на тебя смотрят не как на «товар», а как на песню. Ноги стали тяжелыми и лёгкими разом; под ладонями его — кожа словно тоньше, каждая жилка — струной. Вода подхватывала эту струну и несла, как звук, — на пол-удар дальше, глубже.
Его поцелуи на шее опустились — чуть ниже — туда, где начисто сгорает разум, и вспыхивает простое «живая». Он не торопился. Он не метил зубами — оставлял солёные следы, едва заметные, тающие,
