Зов Водяного - Ольга ХЕ

лодьи стала не водой — стеной. Туман сгустился в столб, и столб этот начал перемещаться поперёк протоки. Камыши легли, как пряди волос на лбу у утопленницы. Внутри столба что-то шевельнулось, но формы не было — только ощущение: кто-то старый и огромный выпрямился во весь рост.

— Чудо-юдо… — выдохнул один из мужиков, и крест у него на груди ударил по ребрам.

Арина поднялась с воды, как поднимаются из купели — неторопко, не прячася. Платье её, сшитое из лунной ряби, светилось тускло; волосы лежали тяжёлой тенью. Она держала руки открыто, ладонями — к людям.

— Не глухие ли вы? — сказала она просто, голосом, в котором не было ни страха, ни хвастовства. — Я — живая. Я ушла сама. Я не зовусь «нечисть». Возвращайтесь к своим домам. Тут — не ваша стезя.

У первого челна острие пики качнулось — тут же стало ровным. Голос Аверьяна разрезал туман, как нож.

— А-а, девица… нашлась, голубушка. Значит, не утянуло. — Он расправил плечи, как на торгу. — Ладно. Пора домой. Воля твоя кончилась. Мужу пора знать, где его жене место. Возьми её!

Он знак подал — короткий. Сразу двое поднялись по ногам — сеть с бубенцами полетела, полынь дымом пошла. Аркебузы поднялись — и тут же опустились: порох скис — предатель.

— Назад! — крикнула Арина, но те, кто кидал, уже бросили.

Сеть, тёплая, сухая, пахнущая солнцем — и жаром у печи, — упала в воду, задела край её платья — и… соскользнула. Вода под ней в тот миг стала гуще, как рука, подхватила, и сеть не нашла места.

— Дан… — она хотела назвать его старым именем — остановилась. — Хозяин! Стой!

Вода вздрогнула на слово «стой» — узнавая узел. Он — остановился. На дыхание. На пол-удар сердца. Этого хватило, чтобы никто в ту секунду не утонул.

— Ещё шаг — и я буду брать, — произнёс он негромко, но так, что голос его упал каждому — на язык солью. — Уходите, береговые псы.

— Я деньги плачу воде, — скалился Аверьян, — вью ей свечи, приношу — как велено. Имею право спросить плату: девка — моя. По слову — купецкому. По руке — отцовской. Отдавай!

— Ты — платишь за своё плаванье, — отозвался голос, в котором гулом шёл Камень-Глас. — За канаты — чтобы не рвал, за глубину — чтобы не сажал. За дев — не платят. Девы — не бочки.

— Здесь — мои — законы! — хлестнул Аверьян, и поводья ярости прошли по лицам его людей: чужая власть в их горло залезла.

— Здесь — вода, — сказал Хозяин, и вода под ногами лодей вдруг сделалась мягкой, как сырой хлеб. Челн справа повело, он сел боком, пополз; шест упёрся — ушёл в пустоту; на борту пальцы белые, как рыбья брюхина. Ведун, не выдержав, закричал:

— Колокол бей! Бей колокол!

Малый медный колоколёнок, привязанный к древку, загремел. Звук был сухой, чистый, как мороз. Вода на миг отшагнула — как от уголька. Он тихо, но заметно поморщился.

— Сухость, — шепнула Арина. — Колокол от печи. Слышно тебе?

— Слышно, — коротко. — Неприятно.

— Тогда не колотись об них, как об камень, — попросила она вполголоса. — Обтёк, прошёл — и вон. Твоя сила не в том, чтобы ломать.

Он дернул бедрами воды — и буря началась не скоро — сразу. Туман, только что ленивый, вдруг сорвался, побежал, как барашки по ветру. По черным глади пошли белые полосы — вода побелела, как при метели. Камыши согнулись, зашаркали, чертя листьями по воде. На дальнем плесе поднялось — не воронка, не вал — тяжёлое, тупое движение, как если бы огромная спина шла под водой поперёк протоки.

— Греби! — рявкнул Аверьян, и мужики грянули веслами — в пустоту. Весло ушло — обратно не вернулось. Под бортом что-то толкнуло — не снизу, сбоку: щучья стража, исполнив взгляд хозяина, подрезала канаты, перетёрла льняные связки. Угри-жгуты метнулись, попутали ноги тем, кто порывался вставать — и те плюхнулись обратно. Пиявки не шли — их держали лекари — не час. Жабы с дальнего лимана ударили время — «раз… два… три…»: буря встала.

Одна лодья, ту, на которой не было Аверьяна, но был тот, кто смеялась громче всех, когда сеть бросали, — поехала носом вниз. Не резко: будто кто из-под неё вынул доски и заменил на траву. Вода, которая всегда берёт ласково, на сей раз взяла туго, коротко — и закрылась, как дверь.

Крики — не долгие, разбитые ветром. Колокол завяз в полыни, звякнул последний раз — и замолчал. Факелы погасли один за другим, чёрные хвосты дыма легли на воду, а потом исчезли. Остаток ватаги, кто не потерял голову, ухватился за полузатонувшие кочки, за вывороченные корни и тянул, сопя, хрипя, проклиная.

Аверьян стоял на носу своего челна и не дрогнул. Он был выучен стоять на торгах, где тебя обводят вокруг пальца, и на переправах, где течением лодью разворачивает поперёк. Он поднял пику и ткнул ею куда-то в темень, не глядя.

— Не уйду! — сказал он, и голос его был хриплым, с солью. — Пока не заберу своё!

— Возьми — то, что твоё, — прозвучало снизу, и из петли вокруг его шеи, где висел кожаный мешочек, что он спрятал под шубой, выскользнула тонкая цепочка. Серебряное кольцо с чёрной полосой — не простая побрякушка, а оберег, сделанный городским мастером — соскочило и ушло в воду. Он хотел ухватить — пальцы встретили пустоту. Ледяной ветер ударил ему в лицо тогда, когда ветра не было. Глаза его на миг сузились — не страх, злость.

— Не тронь его! — крикнула Арина, не удержавшись. — Он должен жить. И уйти.

Он повернул к ней — в глазах мгла. Но узел на красной нитке в её пальцах был крепок. Он сжал воду вокруг, как кулак — не над ней — вокруг лодий. Вал белой воды качнул челн Аверьяна — крепко, но не опрокинул. Другой — перевалил через борт и выбил из рук охотника факел, обжигая смолой пальцы. Ещё волна — потянула лодью поперёк протоки — и всем стало ясно: сейчас её снесёт на палый корень и загнет борт, а там — и дыра… Но волна вдруг повернула — сунулась не туда