Этикет трех сердец - Аурелия Шедоу

мерцали, и тени прыгали по стенам, делая комнату похожей на пещеру — ту, из которой мы только что выбрались.

— Ты вся в синяках, — наконец произнесла леди Арабелла, останавливаясь передо мной. Она взяла мою руку, повертела, осматривая. — Что вы делали в этом гроте?

— Изучали свитки о проклятиях, — ответила я, вытирая руки льняным полотенцем. Ткань была шершавой, пахла льном. — Сайлас хотел помочь мне найти информацию о проклятии принца.

— И нашли?

— Немного. Но потом случился обвал.

— Обвал? — в её голосе послышалось напряжение. — Вы могли погибнуть.

— Сайлас помог выбраться.

— Оборотень?

— Его волки. Они прорыли проход. — Я подняла глаза на наставницу. — Он рисковал собой. Не бросай на него тень.

Леди Арабелла покачала головой, но спорить не стала. В её взгляде читалась усталость — не только от бессонной ночи, но от всего, что случилось за последние дни: кража перчатки, письма, угрозы, теперь ещё и обвал.

— Завтра будем разбирать свитки, — сказала она. — А сейчас — спать. У тебя усталый вид.

— Ты тоже, — ответила я, поднимаясь.

— Я посижу у камина. Не могу уснуть.

Я не спорила. Легла, укрылась одеялом, но долго не могла уснуть. Стены комнаты давили, и даже приоткрытая створка окна не спасала от духоты. Запах воска смешивался с ароматом дождя, который собирался за окном. Где-то вдалеке слышались раскаты грома.

Мысли путались: Рагнар, Сайлас, свитки, обвал. Кто-то хотел меня закопать? Или это была случайность? Ответа не было.

Я перевернулась на другой бок, сжала подушку. В ушах всё ещё звучал голос Сайласа: «Кто-то мог намеренно обрушить проход».

А если так, то кто? Заговорщик, который боится, что я найду правду о проклятии? Или тот, кто хочет запугать? Мысли путались, наваливались одна на другую, и я провалилась в тяжёлый, беспокойный сон — без сновидений, но с чувством, что кто-то стоит за дверью.

На следующее утро я проснулась от стука в дверь. Солнце ещё не поднялось, и в комнате царил серый, тяжёлый полумрак. Где-то в коридоре гремели вёдрами слуги, и запах утреннего чая смешивался с ароматом дождя, который всё ещё моросил за окном.

— Леди Элисса, — раздался голос Милли за дверью. — Я принесла завтрак.

— Входи, — хрипло сказала я, садясь на кровати. Голова болела, и во рту пересохло.

Милли вошла, поставила поднос на столик. На нём дымилась чашка травяного чая, лежала свежая булочка с мёдом и маленькая тарелочка с маслом. Но рядом с подносом — серый конверт из плотной бумаги. Я узнала его сразу: та же текстура, что и в прошлый раз, и знакомый запах — полынь. Горькая, резкая, от которой сжимается горло.

— Это принесли с утренней почтой, — тихо сказала Милли и вышла.

Я взяла конверт в руки. Пальцы дрожали, и я с трудом разорвала печать.

— Опять, — прошептала я, вынимая листок.

Леди Арабелла, которая вошла следом за Милли, молча взяла письмо. Её лицо оставалось спокойным, но я заметила, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих бумагу. Она прочла вслух, чеканя каждое слово:

«Леди Элисса. Я жду вас сегодня в полночь в заброшенной оранжерее за северным крылом. Приходите одна. Если придёте с кем-то — следующая украденная вещь будет не перчаткой. Шантажист»

— Это лорд Филип, — сказала я, откладывая ложку. Каша остыла, и есть не хотелось. — Кто же ещё?

— Или тот, кто хочет, чтобы ты так думала, — отрезала наставница, сжимая письмо так, что бумага хрустнула. — Не ходи.

— Должна, — твёрдо ответила я, хотя внутри всё сжималось от страха. — Иначе он не остановится. Он уже украл перчатку, угрожал. Если я не приду, он сделает что-то ещё. Напишет отцу, распустит слухи. Моя репутация будет разрушена.

— Тогда возьми с собой Рагнара. Или Кассиана.

— Рагнара, — я почувствовала, как сердце кольнуло — не больно, а тревожно-сладко. — Он справится.

— Он слишком горяч. Убьёт его — и будет скандал. Труп шантажиста — не лучший способ закончить дело.

— Не убьёт. Я попрошу.

— Попросишь? — в её голосе послышалось сомнение. — Дракона, который едва сдерживает себя?

— Рагнар умеет сдерживаться, — сказала я, сама не зная, верю ли в это. — Он обещал.

Леди Арабелла долго смотрела на меня, кусая губу. На её лбу пролегла глубокая морщина. Потом кивнула.

— Пусть будет так. Но я поеду с вами. Буду ждать в карете. Если что-то пойдёт не так — позову стражу.

— Хорошо.

Я встала, подошла к окну. За стеклом моросил дождь, и капли стекали по стеклу, искажая очертания дворца. Где-то в саду кричали птицы, но их голоса звучали глухо, сквозь пелену воды.

— Сегодня ночью всё закончится, — сказала я тихо, сама себе. — Я должна верить.

— Верить во что? — спросила леди Арабелла.

— В то, что правда восторжествует.

Наставница ничего не ответила, только покачала головой и вышла, оставив меня наедине с письмом и остывшим завтраком.

Глава 24. Шантажист

Заброшенная оранжерея находилась в северном крыле дворца, в стороне от основных дорожек. Место было глухим, забытым даже слугами. Дорога туда вела через пустынный сад, где кусты роз давно одичали и переплелись в колючие заросли. Шипы цеплялись за плащ, ветки хлестали по лицу, и я то и дело отводила их руками. Пахло сырой землёй, гнилью и чем-то кислым — может быть, прокисшим вином из разбитых бутылок, которые валялись у входа. Где-то в темноте шуршала крыса, и я вздрогнула.

Стеклянные стены оранжереи потрескались, многие стёкла выбиты. Ветер задувал внутрь, и я слышала, как он гудит в пустых проёмах, как в трубе. Луна просвечивала сквозь разбитые окна, рисуя на полу причудливые, ломаные тени — похожие на пальцы, на ветки, на чьи-то согнутые спины. Я на секунду замерла у порога, вслушиваясь в тишину.

Внутри было темно. Очень темно. Я сделала шаг, и под ногой хрустнуло битое стекло. Звук показался оглушительным в этой тишине. Я остановилась, затаив дыхание.

— Я один, — раздался голос из глубины. Голос был знакомым, но каким-то чужим — сорванным, дрожащим. — Как и договаривались. Заходи, не бойся.

— Я не боюсь, — ответила я, хотя внутри всё сжалось от страха. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони даже через ткань перчаток.

Сделала ещё шаг. Ещё один. Глаза привыкли к темноте, и я разглядела колонны, обломки столов, разбитые горшки. В воздухе пахло плесенью и сыростью, а ещё — запахом страха. Резким, кислым. Я поняла, что это не мой страх — чужой.

Лорд Филип Эштон вышел из-за колонны. Он был бледен — так бледен, что в лунном свете его лицо казалось белой маской. Под глазами залегли тени, губы