Восторг гаргульи - Наоми Лукас
К тому времени, как они и другие туристы уходят, у меня болят глаза и пересыхает во рту. Эта работа вызывает у меня жажду. Я переворачиваю табличку на двери на «Закрыто» и иду по обшарпанным, эклектичным залам музея, убеждаясь, что не пропустила ни одного отставшего. Убедившись, что одна, я направляюсь к стойке регистрации, хватаю из-за стойки бутылку с водой и сталкиваюсь с гигантской каменной горгульей позади меня. Откинувшись на стойку, я пью воду.
Горгулья ‒ один из самых интересных экспонатов Хопкинса, и он приветствует всех, когда они входят в музей.
‒ До этой работы, ‒ говорю я ему с сарказмом, ‒ я никогда не знала, насколько раздражает общение со скептиками.
И, полагаю, я одна из тех скептиков. Я больше никогда не смогу этого сказать. Я стала слишком хороша в притворстве. Это было неизбежно после бесчисленных часов, проведенных в этом месте.
Начинается дождь, стучит в пыльные передние окна. Свет мерцает, и горгулья, кажется, становится больше, когда тень танцует по его неповоротливому телу.
В дверь стучат, и я оборачиваюсь. Сквозь стеклянную верхнюю часть входной двери я замечаю темную фигуру напротив.
‒ Мы закрыты! — кричу я.
‒ Кажется, я оставил свой телефон внутри!
Отец. Конечно, это отец. Я отставляю воду, хватаю ключи и направляюсь к двери.
‒ Спасибо, ‒ фыркает он, сгорбившись от дождя. ‒ Вы не возражаете, если я быстренько осмотрю?
Я возражаю. Я не люблю оставаться наедине со странными, раздражающе скептически настроенными мужчинами. Каждый день меня обжигает один из них. Несмотря на это, я ввожу его внутрь.
‒ Конечно. Я просто закрываюсь на ночь.
‒ Я быстро.
Он улыбается и проходит мимо меня, его взгляд скользит по витринам в гостиной, прежде чем отправиться глубже внутрь.
‒ Клянусь.
Я все равно следую за ним, оставаясь на пороге каждой комнаты, пока он не находит свой телефон возле дисплея с драконьим зубом. Он еще раз улыбается мне и вздыхает с облегчением, и я веду его вперед.
‒ Еще раз спасибо, ‒ говорит он, но вместо того, чтобы броситься обратно на улицу, приближается к стойке.
Я смотрю на горгулью, как будто он коллега, который слышит мой подавленный вздох. Тем не менее, я иду за прилавок, так что, по крайней мере, горгулья стоит спиной, когда я смотрю на отца.
‒ Вам нужно что-то еще?
«Где твой сын?» ‒ это то, о чем я действительно хочу спросить.
Его губы поднимаются вверх.
‒ Ты действительно веришь в эту чепуху?
‒ Да, ‒ легко вру я.
Слишком легко.
‒ Хотя это ерунда.
Пока он это говорит, свет мерцает, и когда его взгляд скользит мимо меня и останавливается на горгулье, его дерзкая улыбка ускользает.
‒ Могу ли я еще чем-нибудь вам помочь?
Взгляд отца возвращается ко мне, его улыбка становится менее уверенной.
‒ Разве это место тебя не пугает?
Иногда.
‒ Совсем нет, ‒ снова вру я. ‒ Мне нравится тайна всего этого.
Последняя часть не выдумка.
‒ Мне тоже нравятся хорошие загадки… Что ты скажешь насчет того, чтобы присоединиться ко мне за ужином и рассказать мне еще несколько своих любимых?
Свет снова вздрагивает, когда раздается сильный раскат грома. Я неглубоко сглатываю, когда вот-вот вырвется еще один, гораздо более раздраженный вздох. За исключением того, что тени расширяются и скрываются, взгляд отца возвращается к горгулье.
‒ Это очень мило с вашей стороны, но я не могу. У меня уже есть планы.
Его взгляд возвращается ко мне, его брови нахмурены.
‒ Это очень плохо...
‒ Уверена, что вашему сыну хочется поскорее покинуть это место.
‒ Не волнуйся о ребенке. Он будет ночевать в мотеле. А как быстренько пропустить по стаканчику? Может быть, покажешь мне «Водопой»? Это прямо через улицу.
«Фу-у». Этот парень мне нравится все меньше и меньше, чем больше он говорит. И это проблема маленьких городов. Хороших партнеров всех берут, а плохих… ну, они часто такими и остаются, даже если это просто проезжающий турист.
‒ Извините, у меня есть планы, ‒ говорю я, направляясь к входной двери, чтобы проводить его.
В мои планы входит закончить книгу и поспать.
За исключением того, что, когда я оглядываюсь назад, он не следует за мной ‒ он даже не смотрит на меня. Его внимание приковано к высокой статуе горгульи. Поправляя очки на переносице, я кашляю, ожидая, когда он присоединится ко мне. Он продолжает игнорировать мои подсказки.
‒ Безымянная горгулья, ‒ говорю я медленно, понижая голос и погружаясь в жуткую историю, пока снаружи нарастает дождь.
Невозможно скрыть мое искреннее восхищение этим артефактом. Изысканная резьба значительно превосходит время его предполагаемого создания, а полученная фигура поражает и угрожает. Его молчаливое, непредвзятое общение ‒ лучшее, что у меня было с тех пор, как я вернулась в родной город.
‒ Никто не знает, кто его изваял и откуда он взялся до того, как оказался во владении Жана Мотизмо, мага и предполагаемого чернокнижника.
Отец меняется.
‒ Чернокнижник? Типа ведьмы?
‒ Что-то вроде того. Жан Мотизмо обрел известность в начале шестидесятых, хотя его никогда не считали одним из великих. Если вы рассмотрите рот этой горгульи, вы увидите одно важное отличие: отсутствие дренажа. Этот камень не имел формы водопроводной трубы, а метод, использованный для вырезания горгульи, как и сам камень, появился еще до средневековья.
‒ В этом и заключается великая тайна горгульи? ‒ спрашивает он, щурясь глядя на статую.
Я прохожу мимо него, отступая за стойку, втянутая в историю.
‒ Жан Мотизмо стал одержим горгульями и использовал эту статую во многих своих шоу. Говорил, что в финале он оживит статую. Однажды вечером, после выступления перед друзьями в их особняке, жена Мотизмо нашла его за кулисами, выливающего на гаргулью ведро свиной крови, говоря, что он должен освободить его… если он этого не сделает, его целиком проглотит сам Ад.
Я указываю на более глубокую трещину на крыльях горгульи.
‒ Следы этой крови до сих пор остаются на статуе.
Отец отводит взгляд от статуи и поворачивается ко мне.
‒ Освободить для чего?
Еще один грохот, еще одна вспышка света. Он отдергивает руку от стойки, где она медленно приближалась ко мне.
‒ Клянусь, он пошевелился, ‒ выдыхает он.
На этот раз я одариваю его дерзкой улыбкой.
‒
