Триада - Ульяна Муратова
— Приставать он ко мне начал почти сразу, как дома у нас появился. То в ванную вломится, когда я купаюсь. То в спальню зайдёт без стука… — Шура сделала паузу. — А я всегда волейболом занималась. Куда ещё с моим ростом? Тренер у нас был очень хороший, понимающий мужик, чем-то батю напоминал. Вот я и тренировалась, чтобы дома не бывать. Звёзд с неба не хватала, но… лишь бы дома не сидеть, не видеть их скандалов, не терпеть его подкаты. Глеб же как… Никогда мать не бил. Но как он орал, как унижал! А на следующий день стелился, будто ничего не было. Если честно, я всё ждала, что он её ударит. Думала, что у неё после этого в мозгах случится прояснение. Но нет. Он эту грань не пересекал. Осторожный шакал. Ко мне свое едало совал, только когда мать на работу уходила. И на уши садился, какой он опытный любовник. У меня из-за него такое отвращение к некоторым мужикам, вы бы только знали. Я как увижу вот это сально-похотливое выражение на какой-нибудь роже, так сразу блевать тянет. А Глеб ещё в одних труселях разгуливать любил. А потом и без них, типа случайно вышел из ванной голый, не знал, что я дома. Не знал он, как же!
Шура подкинула в огонь палку, глядя, как кипят моллюски.
— Полгода назад он вообще крышей двинулся. Начал лапать. Я ему втащила один раз, второй. А его задело, что я ему, орлу с буем во лбу, не даю. Он же красаве́ц. Сявый, корявый, слюнявый. Рожа рябая, башка немытая, вечно воняет перегаром. Да даже будь он Бредом Питтом. Матери муж. Это какой сукой надо быть, чтобы с ним замутить?.. В общем, я не хотела ей рассказывать, но он уже прохода не давал. Измохерил мне все нервы. Я к ней пришла и говорю, мол, так и так, душа моя, заклевал уже. А она не поверила. Сказала, что я наговариваю. Я на всё плюнула и ушла к тренеру жить. Больше не к кому было. Бабушка по отцу у меня на Дальнем Востоке, да и не роднимся мы. А к бабке по матери я сама не пошла, хоть она тоже в Севастополе живёт. Была ещё у меня раньше подружка, Лера, но она в Москву переехала… В общем, тренер мне надувной матрас выделил. Но жена его такому раскладу не сильно обрадовалась. А в институте общагу тем, у кого прописка городская есть, не давали. Я помыкалась, подумала перевестись в другой город. Но оказалось, что нельзя просто так взять и перевестись.
Шура вздохнула и продолжила:
— Если б батя был жив, я бы к нему уехала, хоть в какой дальний гарнизон. Он у меня военным был, вечно то какие-то города закрытые, то горячие точки. Мать просила, чтоб он ушёл со службы. Ругались они, конечно, а потом она дядю Виталю встретила и с отцом развелась. Он иногда брал меня к себе или в походы, когда приезжал. Но недолго. Всё надеялся, что мама одумается, цветы ей носил. А когда она от дяди Витали забеременела, пропал на полгода. И умер от инфаркта, когда Лёшке было полгодика. Вот так, сколько точек прошёл, и ничего, а сердце не выдержало.
Шура говорила об этом нарочито сухо, но в смотревших на костёр глазах предательски блестела влага.
— В общем, тут мне Шаритон и подвернулся. И я решила, что другой город — это жидко, отправлюсь-ка в другой мир. С тренером попрощалась, матери письмо написала. А дальше вы знаете.
— А почему к другой бабушке не пошла? — мягко спросила Алёнушка.
Шура долго молчала, я уж думала, что она не ответит. Но она заговорила — тихо и каким-то чужим голосом:
— Когда мне двенадцать было, мы с братом младшим у бабки гостили. Я к соседке пошла в гости, а брата не взяла. Ему два годика было, маленький. В общем, наигрались мы в приставку, я домой прихожу — Лёшки нет. И только бабка храпит в зале у телевизора. Я давай искать и звать — тишина. Бабку растолкала, она всполошилась. В ванную побежала. Но поздно уже было. Утонул Лёшка. Бабка его одного в ванной оставила на «пять минуточек» и сериал пошла смотреть. Посмотрела, — черты Шуры ожесточились. — Дядь Виталя от матери сразу ушёл и в Москву переехал. Хороший мужик был. Лет пять мне ещё подарки и открытки слал, но потом уже мать попросила его перестать, ибо это Глебу не нравилось. А с Глебом мать через три года после Лёшкиной смерти сошлась. Хотя понятно сразу было, что он подонок. Но и она к тому моменту к бутылке не дура была приложиться. Не знаю, может, она себя так наказывает. Не суть. В общем, я бы скорее сдохла, чем к той бабке пошла. Знаете, что она сказала на похоронах? Бог дал, бог взял. Вот этими словами. Сука старая, не сама ребёнка угробила, а бог у неё взял. Если бы он был, этот бог, то зачем ему Лёшкина жизнь, брал бы Глеба, утырка этого. Абсурд… Бога придумали, чтобы было на кого вину свалить.
Я ожидала, что Алёнушка что-то скажет. Сыпанёт цитатой из писания, ответит, что неведомы помыслы его или что-то подобное. Но она молча подошла и обняла Шуру.
— Очень жаль, что так вышло.
— Да, жаль, — сглотнула я комок горечи.
Понятно, почему Шура такая. Выросла колючкой и теперь везде цепляется. Я ничего не стала больше спрашивать. Мы вообще весь вечер провели в грустном молчании. Мои домашние войны, конечно, нельзя даже сравнивать с Шуриной историей. Всё-таки бабушка маму любила, пусть и в такой странной форме. Самое смешное, что мы с мамой были очень похожи, но бабушка этого словно не видела.
Помню, стояла я как-то расчёсывалась, подошла бабушка, погладила по волосам и приговаривает: «Какой цвет, прямо сияет. И гущина. В отца, наверное». Рядом стоит мама с абсолютно такими же волосами и смотрит на нас огромными глазами. И так во всём. Но о маме бабушка тоже заботилась. Стоило той заболеть, как бабуля горы двигала, чтобы мама поправилась. Мама вообще часто болеет… Как они там без меня? С ума, наверное, сходят. Вот я… и
